— Как же ему было не заблудиться, если он осушил чуть не полведра огненной! А потом вышел во двор, и там ему подвернулась дочка корчмаря. Ну… он… Словом, пошли они прогуляться по лесу. Где они там ходили-бродили, никому, кроме меня, не ведомо, а я о том болтать не стану, а только свалился молодец под деревом и уснул мертвецким сном. Дочка корчмаря будила-будила его, все зря. Храпел казак. Она и за ус его дергала, и за оселедец, то бишь, за хохол тянула, ничего не слышал казак. Как-никак в нем было шесть пудов. Не много, но и не мало для доброго казака. Разозлилась корчмарка, дернула его еще и за нос, да с тем и ушла. Казак проснулся за полночь, хвать — трубки-то и нет. Пощупал карманы: огниво и кремень на месте, кисет с трутом у пояса, а трубки нет. Пошарил вокруг себя — нет! Ох и взбеленился же он! Так ругался, что у меня уши отвисли… Все это я терпел. Больше того, восхищался! Но когда под конец он помянул «бисову нечисть», я не выдержал — произнес магическое заклинание. И вот он стоит, красавец… Ну, что скажешь?
— Интересно, — признался Юрка и после небольшой паузы спросил: — А кем была та старая липа?
— Какая? Ах, эта! Ничего особенного. Впрочем, надо быть справедливым — она была красавицей. Уроженка Скандинавии. Личная повариха его величества короля шведского Карла XII. Когда король бежал с поля Полтавской битвы, растерял он все свои тылы, в том числе и обоз. Повариха, как водится, была при обозе. Король, значит, подался на Бендеры, а то, что осталось от обоза, — на Прилуки, в том числе и кухня с поварихой. Далеко ли, близко ли отъехали шведы, только видят — погоня. Преследователям не так нужен был король, как его казна, возок с деньгами. Казначей, этакий напыщенный фендрик, видит, что дело плохо, вожжи в одну руку, кнут — в другую и — только пыль столбом. Но прежде, чем лошади пустились в карьер, увидел он повариху — красавица стояла посреди дороги в полном отчаянии. Кухня перевернулась, никто о поварихе не думает. Стоит бедная и льет горькие слезы. Фендрик осаживает лихих коней, подхватывает повариху. Тут уж белые скакуны из королевских конюшен показали, на что они способны. Повариха давно нравилась фендрику! Чуть ли не наравне с казной нравилась. Да только при короле она и смотреть на него не хотела. Фендрик переживал, надеялся, и вот — сама судьба улыбнулась ему. Долго ехали они по столбовой дороге, потом свернули на проселочную, потом еще куда-то, все запутывали следы. Видят — одни леса кругом. Вскоре дорога и вовсе кончилась, лошади остановились. Сошли беглецы с возка, перед ними красивая поляна, дороги нет, хоть назад возвращайся. А красота вокруг такая, что у фендрика взыграло ретивое, и вот он так и льнет к поварихе: поцелую да поцелую! Повариха вся в расстроенных чувствах. И это можно понять: кухню потеряла, драгоценную посуду, всякие там сервизы… король неизвестно где, вокруг незнакомые дебри, да еще фендрик пристает. Она и заорала на него: «Катись ты от меня к чертовой матери!» — Какова, а? Тут я ее и запечатлел… Фендрик глаза таращит: тянулся к девице, а в объятиях — дерево. «Что за чертовщина?!» — говорит. «Ах, думаю, и ты черта поминать! Так получай свое законное местечко!»
— И где же он? — спросил Юрка.
— Кто — «он»?
— Фендрик этот!
— A-а, фендрик! Вот он, любезный, недалеко от липы стоит! Ну-ка, скажи, что это за дерево? — спросил Лесовик тоном, исполненным коварства. Юрка сделал вид, что внимательно изучает указанное Лесовиком дерево, — он кроме липы и дуба ничего не знал. Юрка мог перечислить названия двух-трех десятков деревьев, но где из них какое — это ему не известно. Поэтому брякнул наобум: «Миндаль!»
У Лесовика глаза полезли из орбит. Он смотрел на Юрку, порывался что-то сказать, но не находил подходящих слов. Был искренне возмущен.
— Да ты, оказывается, больше, чем невежда, друг мой! — воскликнул Лесовик, — на уроках тоже так отвечаешь?!
— Иногда, — тихо ответил Юрка. — По математике…
— Вот так дела-а-а! — протянул Лесовик. — И что же, учительнице это нравится?
— Нет…
— Ну, а тебе-то хоть стыдно?
— Да..
— И за то слава богу, — сказал Лесовик. — Я в тебе разочаровался малыш — Ну, так и быть… А дерево это называется ильм. Запомни! И никогда не отвечай наугад!
Юрка готов был сквозь землю провалиться от стыда. Он дал себе слово всегда говорить только то, что знает наверняка…
— Правильно, малыш! — сказал Лесовик. — Человек только тогда говорит красиво, когда то, о чем он говорит, хорошо ему известно. Понял?
— Да…
— Вот теперь ты мне определенно нравишься, — признался Лесовик. — А может быть, и нет. Я еще не до конца это решил.
Увидав Лесовика в первый раз Юрка испугался. Потом испуг сменился робостью. Теперь Лесовик был ему просто интересен, как невидаль, существо из иного мира.
— Дедушка Лесовик, а можно я вас потрогаю?
— Это еще зачем? — удивился Лесовик.
— Мне любопытно, — признался Юрка.
