— Мне никуда не хочется идти, — сказал Юрка, о трудом разлепляя губы.
— Раз не хочется, так не иди!
— Но дело в том, что мне надо идти, — сказал Юрка.
— Не морочь мне голову, — досадливо прогудел шмель. — «Надо… не надо». По-моему, так: если надо — иди, а не надо — сиди. Вот и вся премудрость.
— Вся да не вся, — ответил Юрка.
— Ничего не понимаю, — сказал шмель. — Если тебе надо идти, то куда? А если не хочется, то почему?
— Ну как ты не понимаешь? — рассердился Юрка. — Мне надо домой. А не хочется идти потому, что я смертельно устал и хочу пить.
— Теперь и ясно, и неясно, — сказал шмель. — Я думаю так: если тебе надо домой, встань и уходи домой.
— В том-то и дело, что я не знаю, куда идти.
— Как не знаешь? Ты ведь сказал — домой!
— Да, я это сказал, но я не знаю, в какую сторону идти. Я не знаю дороги домой!
— Теперь я все понял, — ответил шмель. — Мне только непонятно, как это можно не знать дороги к дому, если у тебя есть дом!
— Я заблудился, понимаешь? За-блу-дил-ся!
— Я не знаю, что значит «заблудился», и ты не сердись, — сказал шмель. — Если хочешь попасть домой, надо идти домой, а не искать дорогу. Потому что, если начинаешь думать да гадать, правильно ли идешь, тогда, конечно, пойдешь неправильно.
— A-а, что с тобой толковать! — безнадежно заключил Юрка.
— Теперь второе: ты сказал, что смертельно устал и тебе хочется пить. Уставшим надо отдохнуть, а жаждущим… меду хочешь?
— Какого меду?! От него еще больше захочется пить! Я хочу обыкновенной воды, хотя бы из старой лужи! — сказал Юрка.
— Извини, — сказал шмель. — Чего нет, того нет. Может, нектара хочешь? С пыльцой!
— Ничего я не хочу, отстань от меня! — махнул рукой Юрка.
— Ты начинаешь дурачиться, — заявил шмель. — Мы, шмели, не любим дурачиться. У нас на это времени нет. Мы живем всего лишь одно лето.
— А потом что? Умираете?
— Умираем.
— И вам не страшно?
— Страшно?! Ты меня удивляешь! — сказал шмель. — Как может быть страшно, если так должно быть! Да мы и не думаем никогда о смерти. Мы живем, строим гнезда, собираем нектар и пыльцу, выкармливаем личинок, а когда исчезают цветы, исчезаем и мы. Вот и все! Остаются только матки. Они забиваются в уютные убежища, перезимовывают, а весной откладывают яйца, из которых появляются новые шмели. И так — бесконечно.
— Странно… Значит, вы и не боитесь умирать!
— Нисколько не боимся.
— А другие? — спросил Юрка.
— О других не скажу, — ответил шмель. — Хотя… вот посмотри на эту бабочку-крапивницу. У нее жизнь еще короче шмелиной. Едва выберется из куколки, начинает порхать по цветам, пьет нектар. В это время в ее брюшке созревают яички. Она откладывает их на нижней стороне крапивного листочка и тут же умирает. Дальше жить незачем. Род продлен.
— Странно…
— Да ну тебя! Заладил: «странно, странно»… Ничего странного!
Шмель вдруг начал уменьшаться и, когда достиг своих обычных размеров, зажужжал и улетел наносить визиты каждому цветку по очереди.
Юрка проводил его глазами. «Странно, странно», — еще раз подумал он, однако сейчас вокруг опять что-то неуловимо изменилось. «Где же мне напиться?» — мучился он. В нижнем конце прогалины, рядом с кустом бузины, росли лопухи. «Вот где, должно быть, сочные корни!» Юрка встал и пошел через поляну. Из-под его ног прыгали кузнечики, словно какой-нибудь шаловливый гном выстреливал их из рогатки. Откапывать корни лезвием ножа было не совсем удобно, — земля, хоть и влажная, поддавалась с трудом. Юрка сорвал кисточку чернеющих бузинных ягод и отправил в рот. Кислая, вяжущая горечь…
Заострил палку и продолжал раскапывать корни. Мясистые, толстые, они уходили в почву на недосягаемую глубину. Чем глубже, тем труднее было копать. «Но зачем мне нужен целый корень?» Юрка отрезал ножом выкопанную часть. Очистил ее от лесного перегноя и кожицы. Ужасно дрожали руки. Зубы вонзились в твердую сочную мякоть. Не морковка, конечно, да только выбирать не приходится. Вкуса — никакого. Жестко и волокнисто. Кажется, что из-за долгой жажды язык потерял вкусовые ощущения и вообще чувствительность. Сильно заболели потрескавшиеся губы. Оторвал зубами кусочек мякоти, а на ней кровь…
Подумал о молоке — и тотчас увидел его. Запотевшая бутылка из холодильника — она так и вертелась перед глазами. В ноздри ударил острый молочный запах…
Юрка раскопал и второй корень. Жевал с трудом. Слегка пошевелить губами — и то было адским мучением. Напомнила о себе тошнота. Уж не ядовит ли этот корень? Не должно быть. Лопух — растение вездесущее, было бы оно ядовитым, все бы знали это. Какими же корнями питались наши далекие предки? Пишут — съедобными, но съедобные съедобным рознь. Морковка, репка, свекла, сельдерей, петрушка — тоже корни, но грызть их — одно удовольствие, даже когда не помираешь с голоду. А лопух — он и есть лопух, иначе стал бы овощем. Хотя кто знает, как выглядели овощи в диком виде…
