Проект «Человек» полностью

В качестве примера приведу случай головной боли. В Санкт-Петербурге у меня была переводчица, которая работала со мной с утра до вечера. Заметив ее переутомление и беспокоясь за нее, я на время пригласил другую. Первая переводчица испытала ощущение ненужности и утраты своего личностного значения; это чувство фрустрации нашло выход в головной боли. Сначала она попыталась лечиться с помощью лекарств, а потом пришла ко мне на сеанс психотерапии. Я не обратил внимания на эту головную боль и не назначил ей никакого лечения. Я просто сказал: «Теперь, поскольку мы не вместе, ты заболеваешь!».

Врач никогда не поймет, что он должен искать скрытую мотивацию субъекта, который ради достижения определенной цели способен даже заболеть[161]. Врач, прежде всего, думает о снятии симптома, а это может быть опасным. Истинный психолог, задавая себе вопрос: «Для чего это нужно? Чем выгодна этому человеку его болезнь?», должен искать мотивацию – утилитарное назначение болезни. Переводчица прибегла к головной боли для того, чтобы снова уравновесить ситуацию, в которой, на ее взгляд, ее недооценили. Кроме того, имело место и стремление отомстить мне.

Этой стратегией индивид методично убивает себя. Болезнь – это язык бессознательного. Необходимо понимать, что она хочет сказать и кому адресованы ее слова. Переводчица этой болезнью хотела выразить с инфантильной агрессивностью собственную обиду, не задумываясь об общем благе контекста и своей конечной цели. Когда я объяснил ей, почему временно отстранил от работы, рассчитывая в дальнейшем на повышение ее профессиональной эффективности, она это поняла. Вот уже три года она не болеет, хотя раньше болезнь была ее стилем.

Предположим, что у нее вместо головной боли возникла бы какая-то обсессия: все равно надо было бы искать причину, выясняя, что же она сделала сама с собой. Как только причина становится известна, происходит беседа с пациентом, во время которой его учат тому, как сделать изначальный импульс сознательным и жизнеспособным. После этого симптом исчезает, потому что не получает более подпитки от жизни. Действительно, болезни для существования требуется постоянная подпитка со стороны жизни. Искусство психотерапевта заключается в умении обнаружить причину данной болезни – не только старую причину (истоки болезни), но и сиюминутную причину, которая вносит изменения в энергетические клеточные процессы.

Под «энергией» я понимаю нейтральную силу, если только речь не идет об энергии «Я», Ин-се или комплекса. Например, если субъект имеет нормальное, энергетически сильное «Я», но его комплекс энергетически сильнее, то комплекс всегда будет победителем, поскольку его энергия и воля превосходят энергию и волю «Я». Когда кто-то умирает от рака, это значит, что витальность опухоли превосходит витальность иммунной системы клеток, защищающих жизнь. Для любой вещи необходимо видеть ту ментальную перспективу, исходя из которой мы строим свои рассуждения.

Я хотел бы наметить одну тему, не давая ей окончательной формулировки.

Всеми нами теперь управляют безжалостные социальные парадигмы, такие, как финансы, налоги, законы, юриспруденция. Две трети жизни мы отдаем работе на государство. Если мы проанализируем какой-либо предмет, например пару ботинок, то сумеем ли понять, сколько раз они уже подвергались изучению?

В реальности оруэлловского Большого Брата свобода еще существовала. Но сегодня – если на мгновение об этом задуматься – она исчезает, потому что мы становимся все более механистичными. Я не принадлежу к числу сторонников больших сообществ, подобных европейскому, так как склонен поддерживать разделение народов и рас, поскольку, чем больше люди объединяются, тем в большей степени ими управляет превосходящая сила власти полиции. Этимология термина «полиция» такова: «стражи полиса» – управляющие и хранители города, служба охраны и контроля. Крепость служила убежищем для всех, даже для крестьян. На случай штурма или войны в ней находили убежище, там жили стражники, заботившиеся об охране населения.

Со временем этот институт полиции усилился до такой степени, что даже сами полицейские перестали быть свободными. В полиции[163] существует, прежде всего, закон, а уже потом – человек. Мало-помалу колпак, которым нас накрывает монитор отклонения, становится все реальнее.

Я лично не против существования полиции, поскольку она является продуктом нашего общественного уклада, того космополитического бессознательного, которое мы создали. Капиллярность индивидов психосоматизировала закостенелость собственных комплексов как внутри, так и снаружи[164].