– У меня тоже самое, – вступил в разговор Илья, – не решался сказать, думал обычная рефлексия.
– Если подумать, – продолжил Сомов, – что мы видели? Да ничего. Если посчитать время, которое мы провели вне вахты, года не наберется, а люди живут в этом аду уже десяток лет и не замечают.
– Чего не замечают?
– Ничего не замечают, ни хмурых и бледных детских лиц, ни того, что ограничены во всем, от питания до предметов первой необходимости. Не замечают того, что научились выживать, но разучились жить. За два дня в городе я могу сказать только одно: все это лишь тень той жизни, которая была до катастрофы. И ты знаешь, они боятся уезжать в колонию не потому что опасаются за свою жизнь, а потому что думают, что там будет хуже. Никакие уговоры и разъяснения не помогут. Мы не сможем им помочь.
Сомова редко так прорывало. На моей памяти была всего пара таких случаев. Пока он говорил, Илья утвердительно кивал, соглашаясь. Мнение своей группы я не мог игнорировать.
– Какие будут предложения?
– У меня никаких. Не знаю я, – ответил Сомов, Илья с ним согласился.
– Тогда давайте так. Разъяснительная работа – не наша забота. Руководство города и Совет обладают достаточным авторитетом, чтобы решить эту задачу, чего не скажешь про нас. Мы для них уже чужие. О прошлом они не забыли, но с того времени много воды утекло, дети подросли, многие из тех кого мы знали, умерли. Наша задача – определить источник опасности, кроме уже известных. Возможно, нам удастся увидеть это свежим взглядом. Как минимум половина населения останется в городе, мы физически не сможем их эвакуировать и такая помощь с нашей стороны будет им весьма кстати.
После этого разговора ощущение опасности стало усиливаться с каждым днем. Сомов оказался прав, никаких внешних признаков опасности не было, но интуиция кричала об обратном. Я даже попытался завести разговор с Андреем Анатольевичем, чтобы определить наличие такой опасности внутри города. Сможет быть недовольные или оппозиция? Да мало ли еще какие могут быть причины. Длительное проживание на замкнутой территории, да еще в условиях жесткой экономии, когда чуть ли не ежедневно приходится принимать непопулярные решения, могли дать какой угодно эффект. Я ошибся. За это время все население Новогорска стало практически общиной. Авторитет Главы никто не оспаривал, желающих взваливать на себя такую ношу не было. Поэтому разговор закончился ничем, да и Андрей Анатольевич вел себя отчужденно. Причину этого я понял только в самом конце, когда он спросил:
– Скажи честно, Константин, не жалеешь, что выжил?
– Никогда не думал об этом, – соврал я.
– А я вот последнее время часто над этим думаю. Это вас время не берет, за десять лет ты почти не изменился, я помню когда ты первый раз приехал в город. А вот мы стареем и Семенов прав, многие из нас захотят остаться. Знаешь почему?
Вопрос был риторический, отвечать я не стал, продолжая его внимательно слушать.
– Потому что не хотят до конца жизни смотреть в глаза детям и объяснять раз за разом как мы вообще смогли допустить такое.
– Не соглашусь. Чем больше они будут знать об этом, тем больше вероятность того, что это больше никогда не повторится. Молодым нужна помощь, одним им не справиться. Это общая вина и мы обязаны сделать все, чтобы уберечь тех, кто выжил…
– Да понимаю я, сам говорю также, только от этого мыслей меньше не становится.
– Вы просто устали Андрей Анатольевич. Отправим людей, отдохнете, забот убавится. А то, может быть передумаете?
– Нет, Константин, это вряд ли. Да и не усталость это вовсе, а старость.
Я по-другому посмотрел на Главу. Время его не пощадило. С нашей последней встречи Андрей Анатольевич сильно постарел. Если в прошлый раз я видел энергичного пятидесятилетнего мужика, то сейчас передо мной был другой человек. Только его заслуги и наличие внутреннего стержня, не позволяли назвать его стариком. Надеялся ли он дожить до старости? Я думаю, что нет. Он был прав во всем, той правотой, которая приходит с возрастом и называется мудростью. Может быть все это стало возможно именно потому, что мы перестали слушать стариков? Их рассказы о прошедших войнах и опыте предков? Признать это означало опустить руки, но вот этого я делать точно не собирался.