Сказать, что ревность разрывает меня на клочки – это ничего не сказать. В груди такой ураган, от которого становится попросту страшно. Дыхание сбивается, кислород в организм не поступает. Какое-то уродливое чудище процарапывает меня от горла до паха, вскрывая все самые темные тайны. Показать это я не смею. Слишком глубоко погряз в комплексах и мнимой гордости. Чувствую, что если открою рот, то остановиться уже не смогу. Столько яда и обиды поднялось со дна души, что в молчании я вижу свое единственное спасение.
Так что я очень аккуратно возвращаюсь на свое кресло, прижимаюсь к нему спиной и смотрю на экран. Вот так. Отлично. Просто смотрю кино.
И не думаю о том, что ублюдский Долин теперь решил, будто они – пара. И все это с моей подачи! Не заставлял бы ее флиртовать с ним, этого бы не было, я уверен. Я парень, я знаю. Черт, да я всегда был уверен, что он ее хочет. Даже когда своих эмоций не понимал.
– Ярик? – шепчет Женя.
Я шикаю на нее, призывая к молчанию. Маленькая, лучше бы ты держалась сейчас от меня подальше, я же зубами тебя разорву. Тебя и твоего дружка. Сжимаю челюсти до боли в висках. Спокойно. Спокойно. Мы друг другу ничего не обещали, верно?
Гольцман обиженно отворачивается. Я фыркаю. Да, конечно. Покажи мне характер. Это ведь мне пишет какой-то идиот. Якобы лучший друг.
Кстати, что интересно, мне при Жене никто не слал сообщений. Сейчас я об этом жалею. Мы ведь в равных условиях. Так почему я поставил на паузу все свои отношения-однодневки?
До конца фильма я остаюсь парализованным. Все эмоции скрупулезно складываю внутри. Ни одной не позволяю вырваться.
В автобусе, уже после, Женя все-таки решается ко мне обратиться. Каким-то шестым чувством понимаю, что ей тоже сложно.
Она наклоняется и пытается поймать мой взгляд:
– Ярик. Яр. Мы так и не поговорим?
– О чем? – выдаю якобы лениво.
– Не знаю. О нас. О том, что произошло, – вижу, что ей тяжело это дается, но по факту наслаждаюсь, – о том, что написал Долин.
– А что, он тебе что-то писал?
В этот момент почти проклинаю себя, но меня уже несет. Я не хочу конструктивного диалога. Я хочу дать волю агрессии. Хочу, чтобы Гольцман чувствовала себя виноватой. Потому что так и есть!
– Ты видел, – заявляет она хмуро, – и я знаю, что ты видел. Глупо об этом не говорить.
– Глупо думать, что меня это задевает, – не сдержавшись, выпаливаю я.
– То есть все-таки видел?
– Ну а если видел? Какая разница? Тебе разве есть до этого дело? – болезненно разгоняю конфликт с одной лишь целью – услышать от нее признание, которое меня успокоит.
И понимаю, что этого не будет. Я сам не даю ей ничего взамен, с чего ей обещать мне что-то? Но тормоза давно сорваны.
– Ярик.
– Жень, не утруждайся. Идите завтра куда хотите. Хоть в ресторан, хоть к черту на рога. Засчитаем это за второе ваше свидание.
О сказанном жалею сразу. Гольцман каменеет лицом и через паузу произносит:
– То есть ты не против?
– А с какой стати? Это же твой друг, – последнее слово выдаю особенно глумливым тоном.
– А ты?
– Что я?
– А ты мне кто? – с каким-то отчаянием в голосе спрашивает она.
– Откуда я знаю. Мы же подружиться пытаемся. Вот и дружи.
– Да пошел ты, – ее верхняя губа презрительно кривится. – Моя остановка. Не болей, Шмелев.
Я смотрю, как Женя выходит из автобуса, как двери закрываются, как мы медленно отъезжаем.
Сердце рвется. Не знаю, правильно ли сказать «на части»? Может, на куски? А вернее, сердце совершает самоубийство, жалкими остатками устремляясь ей вслед? Как она дойдет? Поздно же.
Вскакиваю с места, хлопаю водителя по плечу, перевоплощаясь в какого-то гопника:
– Останови по-братски, девушку хочу проводить.
– Раньше думать надо было, Казанова, – ворчит он. Но все же притормаживает. Ровно настолько, чтобы я успел выскочить в открытые двери.
– Спасибо! – кричу ему вслед, особенно не надеясь, что он услышит.
Сам быстрым шагом иду за Гольцман. Ее пока не вижу, но помню, кажется, где она живет. Думаю, что просто прослежу за тем, чтобы она благополучно добралась до дома. Подходить я не собираюсь. Но когда замечаю, что она поскальзывается на обледенелом асфальте, тороплюсь, чтобы ей помочь.
– Какого черта ты тут делаешь? – пыхтит Женя, пытаясь совладать с ногами, которые разъезжаются в разные стороны.
– Почувствовал, что тебе нужна моя помощь.
Хватаю ее за шкирку и ставлю на ноги. Женя смотрит на меня обиженно и зло. Что ж, вполне логично.
– Ты не здесь живешь.
– Я тебя провожу.
– Я сама могу дойти, понятно?!
– Предельно, – я хмыкаю.
– Тогда отстань! Ты уже все сегодня сказал.
– Жень, – вырывается у меня растерянно.
– Нет! – Гольцман отскакивает в сторону и снова поскальзывается на льду.
Отпихивает мои руки, одергивает розовую куртку, повторяет уже спокойнее:
– Нет. Не надо произносить мое имя таким тоном. Как будто тебе не все равно. Как будто я что-то для тебя значу. Вообще никогда не смей меня по имени называть, понял?!
– Жень, – выдаю снова с той же интонацией.
– Нет!
Разворачивается и торопливыми мелкими шагами удаляется от меня. Наверное, она просто не в курсе моего долбанутого характера. Догоняю ее в несколько шагов:
