– Кажется, я сейчас впаду в диабетическую кому, – ворчливо выдаю я.
– Не бойся, я тебя спасу.
Игриво приподнимаю брови:
– Сделаешь искусственное дыхание?
Шмелев хмыкает и наклоняется ко мне через стол. Смотрит прямо в глаза и подтверждает, понижая голос:
– Рот в рот.
Несмотря на то, что сама это начала, смущенно вспыхиваю. Но все равно протягиваю руку и нежно глажу Ярика по щеке:
– Ты иногда такой дурачок, аж сердце щемит.
– Расскажешь мне про отца? – вдруг спрашивает он.
От такой смены темы и настроения я теряюсь. Свожу брови на переносице:
– Что ты хочешь знать?
– Все, что ты готова мне поведать. Мне интересно. Все-таки мне предстоит с ним познакомиться.
И для пущего эффекта он подпирает подбородок ладонями. Лучше бы на лекциях так внимательно слушал!
– Ну, – начинаю неуверенно, откладывая ложку, – я, конечно, больше папина дочка. Мне всегда с ним было проще. И он может найти ко мне подход в любой ситуации. Но папа очень много работает и почти всегда в командировках. Он пропускает все праздники, школьные выступления, да и обычные выходные. Редко бывает рядом, когда нужен мне.
– Но ты ведь можешь ему позвонить?
– Да, но… Наверное, я обижена на него за частое отсутствие. И таким тупым способом пытаюсь его наказать. Да и мама всегда на это давила.
Яр кривится:
– Это в ее стиле.
Пропускаю мимо ушей это замечание. Он за меня переживает, поэтому так на нее злится. Может, и мне стоило бы этому научиться.
– Вот, наверное, и все, – как-то безрадостно подытоживаю я.
– Ладно. Ну а… Как прошел разговор с Долиным?
– Долго же ты ждал, чтобы спросить.
– Терпел, – пожимает он плечами.
– Не очень. Он сердится. К тому же кто-то рассказал ему про проект. Я его понимаю, это действительно было нечестно с моей стороны.
– Кто рассказал? Ты знаешь?
На удивление, Шмелев не выглядит раздраженным при упоминании Антона. Его скорее волнуют мои эмоции и чувства.
– Почти уверена, – горько замечаю я.
Яр берет меня за руку и крепко сжимает:
– Расскажешь?
– Попозже, ладно? Пока не хочется.
Он не настаивает. Наоборот, переводит тему и всеми силами старается меня развеселить.
День мы проводим легко и беззаботно. Сидим в кафе, много гуляем. Снег наконец начинает таять, а солнце пригревает уже совсем по-весеннему. Мы обсуждаем все на свете. Ярик рассказывает, что Де все-таки собрался в санаторий, осталось только посадить его в такси этим вечером. Правда, все равно остается шанс, что он передумает, но мы надеемся на лучшее.
Когда вечером я, счастливая, возвращаюсь домой, то застаю там картину, которой не видела никогда в жизни.
Из колонки на кухне гремит музыка тридцатилетней давности. Я скидываю ботинки, иду на звук и вижу маму, которая танцует с бокалом в руке. Самозабвенно мотает головой из стороны в сторону, и сегодня ее укладка впервые не выглядит идеально. Делая очередной пируэт, она разворачивается и видит меня.
Кричит:
– А вот и моя девочка! Давай, зайка, присоединяйся!
Она что, пьяна?
Дело в том, что я никогда не видела маму пьяной. Она часто пьет вино дома, это утонченное зрелище не вызывает беспокойства, скорее умиротворяет. Обычно мама режет сыр, выкладывает на тарелку красивые крупные оливки и никогда не превышает свою норму в два бокала. Знаю, что с тетей Аленой в караоке или на даче они уходят в полный отрыв, но сама никогда этого не видела. А вот сегодня… Это просто какой-то перформанс. Я останавливаюсь в дверях кухни и смотрю на нее, открыв рот. Даже не забочусь о том, как в этот момент выгляжу. На маме не ее обычный шелковый халатик, а спортивные штаны и топ. Бросаю взгляд ей за спину и понимаю, что она выпила точно больше двух бокалов, скорее, две бутылки. Это же очень много?
Песня тем временем сменяется, и мама взвизгивает совсем по-девчачьи:
– Это моя любимая! Давай, Женя, ну же!
Свободной рукой она хватает меня за кисть и дергает на себя. Делаю пару шагов и отрешенно наблюдаю, как вино выплескивается на пол, пока она подпрыгивает на месте. Пытается заставить двигаться и меня. Но я, как заторможенная, только переминаюсь с ноги на ногу и позволяю ей мотать моей рукой в воздухе.
Мама самозабвенно подпевает колонке, которая, наверное, офигевает от этой вечеринки еще сильнее меня:
– Привет, ромашки! Кидайте деньги, читайте книжки! Дурной мальчишка ушел, такая фишка.
Потом ставит бокал на стол и хватает меня уже двумя руками. И я подчиняюсь. Танцую с ней, кружусь на месте, переплетаю наши пальцы, прыгаю и трясу головой. Как будто сама пьянею. Смеюсь, не сдерживаясь. Чувствую такую любовь и нежность к ней, совсем как в детстве. Когда мама была самой важной, а я была самой лучшей для нее. Громко кричим с ней на два голоса, не заботясь о том, чтобы попадать в ноты:
– Я не буду тебя спасать, догонять, вспоминать, целовать! Меньше всего нужны мне твои камбэки!
Песня заканчивается, и, наклонившись, мама упирается лбом мне в грудную клетку. Обе смеемся.
– Класс! – она отстраняется и прижимает ладони к красным щекам.
– Мам, а что за тусовка внезапная?
Она снова берет бокал и делает два солидных глотка. Ловит большим пальцем капли вина, сбегающие из уголка губ.
