— Там чьи-то мощи на алтаре лежали, кости, обрывки всякие, а среди них сия занятная штучка, — пояснил Лён. — Эти ненормальные меня буквально на коленях упрашивали: «Милсдарь рыцарь, возьми, что хочешь, только угробь супостата!». Ну, я и взял. Сдаётся мне, её ценность определяется не только серебром и камушками…
— Сейчас проверим, — я защёлкнула браслет на запястье, и, особенно не рассчитывая на удачу, повела рукой, отыскивая энергетическую жилу. Как ни странно, я сразу же наткнулась на довольно мощный источник — место для храма выбирал профессионал. — Действует!
Мои магические возможности увеличились процентов на пятнадцать. Ума это мне не прибавило, и заклинания не стали сильнее, но теперь я могла генерировать их немного дольше.
— Тоже мне, верующие — магию отрицают, а поклоняются костям чаровника-профессионала.
— Для них это не чаровник, — хмыкнул Лён. — А какой-нибудь святой, пророк, мученик, на худой конец.
В подобных браслетиках, УМЕ-накопителях,[1] щеголяла половина Учителей, особенно практиков. У Ванедды Заславской, преподавательницы оборонной магии, они украшали не только обе руки до локтей, но и щиколотки. Без них она, как маг, никуда не годилась — собственного резерва не хватало даже на простенький телекинез. Зато мечом владела мастерски.
— Боюсь, он мне понадобиться. И очень скоро.
— Есть догадки?
— Есть уверенность. Пошли.
— Эй, вы, верующие! — я звонко постучалась в дверь храма. — Можно вас на минутку?
— Изыди, бестия! — экзальтированно провыли изнутри.
— Это не бестия, это я, греховный сосуд! Не выйдете на минутку?
— Ещё чего!
— Ладно, скажите только, где здесь ближайший сеновал?
— Спаси нас, грешных, ибо нет предела бабьему распутству!
— Мысли у вас, отче… Я, может, желаю провести ночь уединённо, в молитвах и покаянии.
Хохот, донёсшийся изнутри, оскорбил меня в лучших чувствах. Придав своей руке некоторый магический вес, я пробила в храмовой двери маленькую, но симпатичную дыру. В ней немедленно возникли глаз и серёдка креста, украшенная сапфиром.
— Хотите, чтобы я здесь всё разнесла? — строго вопросила я глаз.
— А мы подмогнём! — хихикнул тролль, выразительно постукивая кулаком правой руки по ладони левой.
— Да не волшебница она, разбойница, истинно вам глаголю! Была у них там, в банде, рыжуха эдакая! — прогремел раскатистый бас за спиной у дайна. Дверь распахнулась. — Ну чего тебе, девка, от честного люда надобно?
На пороге стоял здоровенный мужик. Чёрную бороду он не брил с колыбели, нижнюю рубаху с закатанными рукавами не стирал с прошлого лета и мог вспахать надел целины без помощи коня. Больше всего меня поразили его лапти. Они были такого размера, что могли служить снегоступами. С трудом оторвавшись от созерцания этой демисезонной обуви, я перевела взгляд выше… выше… выше… Представитель «честного люда» воздвигся надо мною, как матёрый медведь. Усы с остатками борща и гречневой каши зловеще шевелились.
— Э… Здрасте… — я изобразила нечто вроде приветственного кивка, что в равной степени могло сойти за эпилептический припадок.
— Ну?! — проревел мужик, выпячивая богатырскую грудь.
— А что, в ваших лесах водятся разбойники? — невозмутимо поинтересовался Лён.
Мужик перевёл на вампира налитые кровью глаза и расслабил мышцы, стягивавшие низкий выпуклый лоб.
— Та не, нема уже. Годов пять как нема. Леса наши нынче спокойные, ягодные.
— И много ягод-то?
— Много, — простодушно отозвался мужик. — Баба с дитём по жбану каждый день, почитай, приносили, пока пора не отошла. Гонобобель, малины, брусника там всякая. Клюква скоро пойдёт.
— Не боишься отпускать бабу одну-то?
— А чего ей, бабе, сделается? Всё прибыток. Водицы ягодной наставили. Медку тож…
— Она сейчас с тобой, в храме?
— Не… В хате опару ладит. Кулебяку мастерить будет.
— А ты чего, здоровый парень, в духоте маешься?
— Да ить я так… За кумпанию… — смутился мужик. — Посидим до рассвета, в картишки перекинемся, а там пойду. Сани ладить надобно, зима, почитай, на носу.
— Ты, Шиваня, либо туда, либо сюда! — занервничал дайн. Мужик послушно вышел на крыльцо, и дверь за его спиной захлопнулась.
— Ни гхыра не понимаю, — шепнул тролль, нагибаясь к моему уху и одновременно наблюдая сквозь дыру за происходящим в храме. — Обрати внимание, как по-разному ведут себя эти затворники. Вон тот, в кафтане с соболиной оторочкой. Поклоны земные бьёт, слезами горючими умывается. А рядом три бабы наперебой языками чешут. Бьюсь об заклад, косточки своим мужикам перемывают. Кумпания, вишь ты. А кто вообще дома сидит. Не в сортире, заметь, а кулебяку ладит. Дайн тоже, башка дурья, в благовония ромашку сушёную подмешал. Дорогие они, благовония-то. Если б по-настоящему боялись, не экономили.
— Согласна. Трясёт только тех, у кого совесть не чиста. А дайн нагнетает обстановку, чтобы жертвовали охотнее.
— Может, они вампира и выдумали?
— Нет. Я видела следы.
— Какие следы?
— Пс-с-с. Потом.
Лён тем временем разговорился с мужиком за жизнь. У него это всегда хорошо получалось.
— Вывелись, говоришь, разбойнички?
