Друзей ни в чем нельзя было упрекнуть. Они весьма точно описали гравюру, приведенную в учебнике по «Разумным расам». А других сведений о вампирах не поступало. По крайней мере от меня. Учитель запретил. Курсовую прочитал, пятерку поставил, но свиток не вернул. Даже упоминать о Догеве запретил строго-настрого. Мол, ездила на похороны двоюродного дяди, в Камнедержец. Я попыталась возражать, но меня грубо осадили. С одной стороны, плохо, когда люди боятся вампиров. А с другой… Если узнают, что летать вампиры не умеют, кусаться не кусаются, убить их проще простого, а Догева — огромный кус плодородной, богатой на полезные ископаемые земли, никакой Договор от войны не удержит. Слухи потихоньку улеглись, люди успокоились, великие мира сего махнули на вампиров рукой, и я не собиралась ворошить этот муравейник.
— А ещё изо рта у них пахнет гнилым мясом, — дополнила Велька и без того непривлекательный образ кровопийцы.
— А вы принюхивались? — уязвлённо поинтересовался вампир.
Предоставленная сама себе, я всё глубже погружалась в пучину мрачных раздумий. Беседа с Учителем оставила неприятный осадок на душе. Я чувствовала себя втянутой в какую-то скверную историю, причём на правах пешки, что обидно вдвойне. Проклятый Учитель, вот уж точно — бросай грязью, что-нибудь да останется. Настроение у меня испортилось окончательно. Единственным человеком, с которым я могла и хотела бы обсудить создавшееся положение, был вампир, но теперь я боялась с ним даже заговорить. Как же, Повелитель. Великий и Неприкосновенный Гхыр, чтоб ему.
А ребята веселились вовсю. Кто-то затронул тему стрельбищ, и разговор свернул на достоинства и недостатки уже известных претендентов на королевский приз. Лён молчал; по его горящим глазам было видно — он не только внимательно слушает, но и пользуется телепатией, жадно впитывая информацию.
Это безобразие продолжалось чуть больше четверти часа, затем Лён поднялся из-за стола, извинился и ушёл, предварительно шепнув мне на ухо, что будет ждать у конюшни.
Практически сразу повар с ругательствами выкинул нас из столовой, полагая, что его, пóвара, родня, заслужила остатки переведённых на Лёна деликатесов куда больше адептов. Поросёнок достался ему целиком. А вот осетра мы успели обглодать. Важек, изгнанный за пределы храма чревоугодия, всё не переставал убиваться — ну почему он не сунул поросенка за пазуху? Был бы у нас королевский ужин.
— Надо было ему карпа за шиворот накидать, зануде, — не выдержала Велька. — Только о еде и думает! Вольха, представляешь, он один почти всего индюка сожрал, прорва ненасытная!
— Ну, а вы как повеселились? — с напускным равнодушием осведомилась я.
— Так себе. До полуночи хорошо было — выпили, поворожили немного, через костёр попрыгали. А потом тучи набежали, пришлось хватать индюка и мчаться в корчму, дожаривать.
— Там вы и встретились с… Арр’акктуром?
— Да, я сразу подумала — какой эффектный мужчина! Он с Важеком у стойки беседовал, а я смотрю — и обмираю. А пока предлог для знакомства выдумывала, он расплатился за пиво и ушёл.
— Он дорогу до Школы спрашивал, — уточнил Важек.
— Что ж ты мне сразу не сказал? Я бы его проводила. Представляешь, возвращаемся мы в Школу — а он в холле с Учителем беседует. Я так и остолбенела! А Учитель нас заметил, нахмурился и рукой на лестницу махнул — мол, проходите поскорей. Важек ещё сказал — небось, шпион эльфийский.
— И повторю, — настаивал Важек. — Ты обратила внимание? Компанейский, а о себе ни словечка не сказал, больше нас расспрашивал. Точно, шпион.
— Вечно тебе шпионы мерещатся, — отмахнулся Темар. — Нормальный мужик, весёлый, приехал издалека, в стрельбищах хочет поучаствовать, вот и интересуется, что здесь да как. Пригласил тебя человек составить компанию за столом, а ты уже вообразил неизвестно что.
— А вы идёте на стрельбища? — спросила я.
Но друзья, утомлённые бурной ночью, дружно закрутили носами.
— Вы как хотите, а я спать пойду, — сладко потянулась Велька. — Ну их, эти стрельбища. Что я там не видела?
— Вечерком подойдём, — поддержал её Темар. — Когда вечерние гульбища начнутся.
— Ладно, тогда и встретимся, — не возражала я.
В конюшне царило непривычное оживление. Лошади, обычно сонные спозаранку, метались в стойлах, взрывая копытами солому и возбуждённо переговариваясь тонким ржанием. Застоялись, что ли? Ухоженные, бойкие лошадки требовали ежедневного выгула. А вчера хозяева вряд ли уделили им достаточно внимания.
Я вытащила из тайника в соломе Ромашкино седло — то самое, догевское, из дорогой кожи с посеребренными пряжками и заклёпками, сработанное специально для меня. Прочие адепты, вынужденные пользоваться жёсткими казёнными дешёвками, завидовали мне чёрной завистью. Положив седло у двери стойла, я уже собиралась отбросить щеколду, когда меня осторожно тронули за локоть. Я обернулась и увидела штатного конюха, парнишку лет восемнадцати, интеллектом не уступавшего дубовой колоде.
— Это… Ромашку берёшь? — запинаясь, спросил он.
— Ну беру. Тебе-то что?
— Да мне-то ничаво… — промямлил конюх, теребя подол длинной рубахи. — Поглядеть охота…
