Не то, чтобы мне не приходилось раньше пересекать границы государств, просто…
Видите ли, когда кто-то произносит фразу «государственная граница», мне немедленно представляется контрольно-следовая полоса, колючая проволока, полосатые столбы и недружелюбно настроенные боевые маги пограничной службы. С адскими гончими, рвущимися с зачарованных поводков.
В случае с границей, скажем так, воздушной, ожидается все то же самое, пусть и в варианте упрощенном: без полосы и проволоки.
Подобных рубежей между странами Атлантического Пакта не существует уже, наверное, лет пятьдесят, и предмет моих странных фантазий я видел только в музее. Однако, стереотипы и сами по себе — вещь великая, а от границы между Той Стороной Рассвета и Этой ожидаешь чего-то как раз такого, привычно-музейного.
Так вот: в этом случае границы не было совсем никакой. Не случилось ничего из ожидаемого: ни допроса с пристрастием, ни тщательного обыска — мне даже толком не нахамили! Попраны оказались, можно сказать, детские мечты… Некоему мохнатому профессору стало немного обидно, и тот решил похулиганить.
Из того самого хулиганства я приобрел в беспошлинном магазине бумажный выпуск переводной «Pravda» — так называется главная советская газета, в переводе название означает нечто вроде «высшая истина».
Название показалось излишне пафосным, но состав колонок внушал: написано было обо всем понемногу, пусть и не очень понятно. Сложно воспринимать как данность реалии государства, в котором ты ни разу не был, все же скудные знания о каковом почерпнул из передовиц желтой прессы!
Вспомнил Royal Times, ту, что издают неприятные соседи с острова Придайн: сравнения с советским изданием она не выдерживала даже в смысле верстки полосы. Нормальный человек — а я, несмотря на некоторые события последних дней, искренне полагаю себя нормальным — чисто технически не способен полчаса кряду читать о том, как лейбористы в очередной раз подрались с консерваторами, и отчего, по мнению обозревателя, это никак не повлияет на тарифную политику таможенной службы Его Величества.
В зале вылета я оказался не один.
- Interesuetes’, tovarisch? - спросил меня господин, занявший соседнее кресло. - Davno ne bili na Rodine?
Господин оказался немолод и весьма представителен: возможно, второе мне показалось — костюмы наистрожайшего немецкого кроя, пошитые из натуральной — в этом вопросе нюх не подводил меня никогда — шерстяной ткани, стоят просто неприлично дорого, и, конечно, придают носителям своим вид достойный и обеспеченный.
Нечаянного собеседника я рассматривал недолго — он даже не успел повторить вопроса.
- Извините, господин, но я ничего не понял, кроме слова «товарищ», - хулиганское настроение никуда не делось, поэтому заговорил я на хохдойче.
Мой визави немедленно извинился, перешел на верхнесаксонский и сообщил, что принял меня за соотечественника.
- О, нет, - оскалился я. Tovarisch, против ожидания, не побледнел и не отшатнулся, наоборот, улыбнулся в ответ — чем сразу же расположил меня к себе. Уважаю, знаете ли, крепких духом людей! - Я просто впервые лечу в Союз, приглашен на контракт одним из советских ведомств… Названия столь же длинного, сколь и непроизносимого. Кстати, профессор Амлетссон — я протянул руку.
- Надо же, целый профессор! - приятно восхитился попутчик, пожимая мою правую конечность. - Наверное, очень сложная и интересная работа?
Можно было распушить хвост, но делать это перед незнакомым мужчиной не стоило: в ментальной проекции постоянно всплывала необходимость внимательного контроля за своим поведением в целом и отношением к мужчинам в частности.
Разговорились: оказалось, советский пивовар летал на конференцию в Дублине, и теперь стремился домой.
Час пролетел незаметно, и нас, наконец, вежливо пригласили на посадку.
Если бы Отец наш небесный хотел, чтобы я, профессор Лодур Амлетссон, умел летать, он бы наверняка снабдил меня двигателем, воздушным винтом и аэродинамическими плоскостями. Обзаведясь такими полезными штуками, я бы и летал. Нынче же вышло ни то, ни сё: я, вроде бы, летать уметь не должен, однако, вопреки здравому смыслу, лечу.
Сначала было очень страшно.
Страх этот вибрировал вместе со всем воздушным судном, проникая в каждую клеточку моего мохнатого туловища, заставляя вставать дыбом шерсть и прорываясь наружу едва заметным тихим скулежом.
Чисто технически, мы еще не полетели: однако, всем существом своим я ощущал бесконечную высоту, оказавшуюся между неубедительной гондолой воздушного судна и такой твердой и надежной землей.
Попытался отрефлексировать свой постыдный страх — сработало наоборот. Стоило убедить себя самого в том, что ничего страшного в высоте в двадцать три моих профессорских роста нет, как тренированный мозг немедленно подкинул понимание: сам полет пройдет намного выше, прямо в небесах. Тихий скулеж от таких мыслей стал значительно громче, и даже оказался немного похож на вой, по счастью и на удивление, музыкальный.
