Мы все, пассажиры воздушного пузыря, остановились в тот момент на обзорной галерее, и, кроме рефлексии, меня занимала одна главная задача: не посмотреть случайно вниз. По этой причине контролировать громкость воя не получилось, и на меня стали оглядываться и даже делать это пристально. Внимательнее прочих всматривался юноша, одетый в парусиновый костюм неизбывного синего цвета — с этой дешевой одеждой очень плохо сочетались широкополая американская шляпа и дорогие кожаные сапоги, дополненные декоративными серебряными шпорами. Мне немедленно подумалось, что передо мной типичный пример американского коровьего мальчика — скорее всего, сына богатого скотовода родом откуда-нибудь из южных САСШ.
Несуразному юноше я стал немедленно благодарен: разглядывать странно одетого попутчика — занятие куда более веселое, чем культивация постыдного нутряного страха.
- Видишь, Агнесс, - сообщил, тем временем, ковбой своей спутнице, - в полете нет ничего страшного! Вот господин, настолько замечательно себя чувствует, что даже поет!
Спутница представляла собой замечательную женскую версию коровьего мальчика: синий костюм, стетсон, сапоги, но — куда более миловидную с хуманской точки зрения. Во всяком случае, менее лопоухую.
- Мне все равно страшно! - топнула ножкой поименованная. - Отчего мы и дальше не отправились морем?
Тут я понял сразу две вещи.
Во-первых, девушка ни капли не боится: просто ее спутник, и, судя по паре блестящих колец, недавний супруг, стремится как можно быстрее занять полагающееся место под острым каблучком своей недавней невесты.
Во-вторых, снова начал бояться я сам, и чуть ли не сильнее, чем до немного развлекшей меня сценки.
Страшно захотелось сделать этим двоим что-нибудь неприятное: грубо обругать или мило улыбнуться. Сдержался с трудом, благо, офицер палубной команды решил, что мы достаточно насмотрелись на промышленный район Дублина, и, наконец, увел пассажиров в непрозрачную галерею, ведущую на жилые палубы. Как мне и показалось немногим ранее, парусиновая парочка двинулась отдельно, по направлению к каютам первого класса.
Загадочное coupet предстало, на поверку, годным вторым классом, значительно более удобным, чем ожидалось от советского воздушного сервиса. Жаль, что все это я понял сильно потом, в ту же минуту мне не оказалось ровным счетом никакого дела до удобства и даже некоторой роскоши.
Я едва успел запереть за собой дверь, как ожил мой элофон. Поднес экран к глазам: звонила, конечно, Рыжая-и-Смешливая.
- Локи! - звонко выкрикнула трубка, и я немедленно сделал звук чуть тише. - Я так и подумала, что ваш дирижабль еще не стартовал!
- Нет, еще нет, - я постарался не слишком сильно стучать зубами, хотя, по правде говоря, такая сдержанность далась мне с некоторым трудом. - Отправляемся, - я посмотрел на большие настенные часы, - через семь минут.
- У тебя все хорошо? - уточнила барышня примерно таким тоном, каким моя далекая, но строгая мама всякий раз уточняет, нормально ли сын питается и тепло ли одет. - Посмотрел каюту? Как она? Есть ли попутчики?
В общем, поговорили. Стало легче, но не то, чтобы надолго.
В дверь постучались: матрос привел моего заблудившегося попутчика, каковой — иногда мне отчаянно везет на совпадения — оказался тем самым пивоваром, что принял иностранного меня за советского соотечественника.
Мне уже было настолько не по себе, что даже не дала о себе знать моя нечувствительная паранойя: в любом другом случае я бы заподозрил в tovarisch нарочно подосланного агента красной охранки.
- Алекс, - немного запоздало, если учитывать нашу встречу в воздушном порту, представился мой попутчик. - Только не Aleksander, а Aleksey.
Дирижабль дернулся: видимо, отошел от причальной мачты. Заработали двигатели, похожие снаружи на колоссальные вентиляторы, пол принялся мелко вибрировать — мы набирали высоту, и тут чудовищные переживания взялись за меня уже по-настоящему.
Два дня летели, два дня, и ночи тоже две! Иногда мне удавалось уснуть: скорее всего, своевременно давало о себе знать нервное истощение, все остальное время я сидел на своей удобной кушетке, вцепившись в поручень, и, вроде бы, даже молился.
Молился Христу, его матери, Деве-Заступнице, кому-то из смутно вспоминаемых по детским ощущениям, святым. Когда христианские молитвы отказались помогать, Господь же не послал облегчения и утешения, в ход пошли воспоминания о вере далеких предков.
Я даже зажал в правой руке рукоять столового ножа, и так просидел почти час — чем немного даже напугал второго насельца маленькой летучей квартирки: на всякий случай, помирать лучше с оружием, пусть и сомнительным, в руке. Один, Тор и прочие старые боги помогать отказались тоже: возможно, неправильно попросил. Потом было…
