Конечно, надо отдать должное и воздать почести моему попутчику: несмотря на отчаянное, пусть и вялое, мое сопротивление, Алекс изо всех сил принялся меня спасать. Оглядываясь назад, вынужден признаться в том, что, если бы не его навязчивое внимание и дурацкое участие, перелет прошел бы гораздо хуже, чем это произошло в действительности. Возможно, в порту прибытия оказался бы уже не совсем я, но другой профессор, уже совершенно сошедший с ума.
Пивовар рассказывал какие-то смешные истории, произошедшие с его древним родственником, кавалерийским офицером по фамилии Rjevskyi, и другим родственником, тоже офицером и тоже кавалерии по фамилии Chapaev.
Пробовал угостить меня советского производства дистиллятом (от одного запаха которого мне стало еще хуже), дегустировать же сомнительную жидкость я, по понятным причинам, не стал.
Даже вызвал, в итоге, судового врача!
Вызванный доктор явился, выставил из каюты попутчика, осмотрел меня, выслушал мой невнятный скулеж и отправился восвояси.
- Советская медицина, - сообщил мне эскулап как бы в утешение, - умеет лечить аэрофобию, но делать это надо долго, комплексно и на земле.
Страх совершенно отбил аппетит: выяснилось, что можно выбрать блюда, полностью подходящие мне в моем нынешнем состоянии, но даже их есть не хотелось.
Казалось, что весь я, вместе, конечно, с желудком, сжался в один мохнатый комок нервов и ливера: затолкать внутрь комка хоть какую-нибудь еду оказалось делом решительно невозможным. Это было страшнее всего: если вы хотя бы немного знакомы с живым псоглавцем, или читали жизнеописание кого-то из моего народа, вам точно должно быть известно — совершенно отказываться от еды ульфхеднар готов исключительно на пороге мучительной смерти, желательно, после затяжной и тяжелой болезни!
Спустя два дня и две ночи тихого ужаса, совершенно ничем не устранимого, наш дирижабль ткнулся в причальную мачту порта назначения.
Стало ясно, что я совершенно не боюсь скоростного лифта: именно такой доставил меня и еще троих пассажиров, спешивших оказаться на твердой земле и проигнорировавших лестницу, к нижней точке мачты.
Почти незаметно прядя заложенными ушами и подняв, будто и не было почти двух суток напуганного скулежа, кверху хвост, я ступил на хтонически-сказочную землю Страны Советов.
Вотерфорд, общежитие преподавателей Королевского Университета,
Народно-Демократическое Королевство Ирландия.
Двадцать с чем-то лет назад.
Я уже привык было к тому, что в комнате живу один: рассчитан стандартный дорм на троих, но мне клятвенно обещали, что к новому преподавателю не подселят больше никого.
В тот день я почуял подвох с самого начала вечера — после того, как умаялся работать сперва с туповатыми студентами, после — с того же свойства, но возведенного в степень, университетской бюрократией. Не то, чтобы я действительно провидел будущее — что бы там не придумывал себе отец, с прогностической темпоралкой у меня было чуть лучше, чем совсем никак — но день… Располагал. Да, располагал.
Ключи от комнат положено сдавать на выходе из дормитория, и я, как и многие другие иностранные работники, старательно соблюдал инструкцию, но это было утром.
Сейчас я взбежал по короткой лестнице, ведущей от уличной двери в небольшой холл рекреации, случайно шуганув двоих аспирантов, лениво споривших о чем-то у крашеной дешевой умброй стены. Затем — простучал набойками каблуков по полустертым каменным плитам пола, и, пройдя таким образом мимо двух пар стрельчатых окон, уставился сквозь стекло на то место, где ожидал узреть искомое.
Обычно он, то есть ключ — плоский, немного зазубренный стерженек желтого металла, слегка искрящий давно не обновлявшимся конструктом подобия, висел на нарочитой доске прямо под номером комнаты, чем-то выжженном на светлом дереве. Сама доска уже лет сто, наверное, намертво причарована к стене позади монументального кресла сторожа. Кресло, опять же, по традиции, занимает не менее монументальная фигура владельца: пройти незамеченным мимо тролля, пусть и мелкого, озерного, считается делом невозможным, и хранимое потому пребывает в надежнейшей сохранности.
Номер ключа и комнаты был интересный — 347. Сочетание это ничего не значит ни с точки зрения классической нумерологии, ни какой-нибудь каббалистики, просто трехзначное число, но есть в нем нечто такое…
Комнат в коливинге было тогда почти ровно сто: по пять десяков на каждом из двух этажей. Именно моя была или лишней, или запасной — как поглядеть.
- Почему триста сорок семь? - спросил я как-то у вардена — если кто не в курсе, то именно так на местный необычный манер называется должность коменданта здания. - Ладно, если сто один, но ведь…
- Таковы вы все, умники! - недовольно проворчал вопрошаемый.
Вообще-то, мы с ним одного человеческого вида: познакомились, обнюхались и сразу ощутили нормальную в подобных случаях приязнь.
