- Тут, Локи, Вы неправы, и даже не представляете, насколько, - возразил инженер. - Видите, нашей строгой надзирательницы с нами пока нет, и можно говорить относительно свободно… В общем, в советском законодательстве это называется «право на труд».
Я задумался: как раз, очень удачно, принесли еще кофе, к нему — найденное, наконец, большое зеленое яблоко. Содержимое и миски (кофе), и тарелки (яблоко) заняли меня на добрые пять минут. Впрочем, нынче действительно был выходной день и никто никуда не торопился.
Кофе, наконец, закончился — вместе с яблоком и поводом помолчать: как раз подоспел и ответ.
- Именно право, не обязанность? - уточнил я. Товарищ Хьюстон кивнул.
- Вам, атлантикам, сложно понять нас, коммунистов, - немного заважничал инженер. - Иные принципы построения общества в целом и отношений в частности… Труд — почетен, безделье — позорно. Если специально и сознательно избегать работы…
- Помрешь с голоду? - догадался я. Как оказалось, неправильно.
- Посадят в тюрьму, - мрачно возразил американский коммунист. - Статья местного уголовного кодекса предусматривает взятие под стражу тунеядцев…
- Где взять столько работы, чтобы всем хватило? - удивился я. - Даже пенсионерам, будь они до отставки хоть десять раз полковниками!
- За этим следит профсоюзный комитет, - ответил мой собеседник. - И трудовая инспекция с ним заодно. Главный враг любого эйч-ар, да и начальника организации, в целом.
- У нас, в Ирландии, профсоюзный босс — тоже самый страшный человек для любого бизнесмена, - почти обрадовался я: не все в Союзе оказалось устроено настолько замечательно, насколько мне старательно демонстрировали. - Потому, что за ним, как, видимо, и здесь, стоят бандиты… Целые мафиозные кланы!
- Здесь не так, - возмутился товарищ Хьюстон. - Здесь это государственная организация…
- Одно другому не мешает, - умудренно отозвался я.
Странное дело, конечно. С одной стороны, Денис Хьюстон сам, добровольно, по своему убеждению, отъехал в Союз, вступил в гражданство и советскую — я уже знал, что тут она, не в пример Атлантике, единственная на всю страну — партию. Его, Хьюстона, как показалось с самого начала, все устраивало, но было, все же, что то-такое, буквально в воздухе.
Наверное, дело просто в том, что в СССР везде установлена тоталитарная прослушка, и советские эмигранты врали не всегда и не во всем: сидит сейчас какой-нибудь стафф-сержант, или как они здесь называются, водрузив на коротко стриженную голову парные телефоны, внимательно слушает, отмечает важные моменты… Чтобы наутро на чьих-нибудь мохнатых руках тяжело лязгнули полицейские наручники.
Образ оказался настолько ярким, что и стафф-сержанта, и окружающее того оборудование я будто увидел, а наручники — почти что и ощутил.
Впрочем, ситуацию даже такое яркое предположение проясняло не до конца, и я решил поступить мудрейшим образом из возможных: сделать вид, что не замечаю очевидного несоответствия, к американско-советскому инженеру же тщательнейшим образом принюхаться.
О нестыковках, несоответствиях и том, что со всем этим делать, не думать не удалось: мысли эти вернулись в мою ментальную сферу сразу после того, как некий профессор завалился спать.
Думалось о разном: например, о том, что прибавочная стоимость не берется ниоткуда, и, значит, отличные — для меня — условия срочного контракта означают что-то нехорошее для кого-то еще.
Перед глазами немедленно встали люди: грязные, изможденные и больные, обязательно одетые в обноски, натурально замученные тяжким каждодневным трудом. Все они смотрели на меня молча и внимательно, ничего не говоря и не двигаясь, и самым страшным было то, что среди сотен пар глаз я все чаще замечал детские…
Потом я уснул, и ночью мне ничего не снилось.
Совсем ничего.
Наступил тот самый понедельник, который у всех нормальных людей — второй день недели, в Советском Союзе же — первый.
Утро ознаменовалось чудовищных каких-то масштабов суетой, охватившей почти всё здание, занятое экспедицией: всё, кроме комнаты, выделенной непосредственно нам.
Говоря «нам», я имею в виду компанию, за вчерашний день сложившуюся и уже почти устоявшуюся: некоего хвостатого профессора, девушку невероятных дарований Анну Стогову и примкнувшего к ним американского инженера, мистера товарища Хьюстона.
Некоторое количество местных жителей, и, скорее всего, сотрудников, я решил, покамест, не учитывать: все равно британского они не знали, имен их сходу запомнить не получилось, значит, не вышло бы и назвать. Пусть все они находились с нами в одной комнате, и явно ждали того же, чего и мы… В общем, можете считать это проявлением мохнатого снобизма.
Были эти люди, кстати, все и полностью советские, относились к разным подрасам (в СССР это называется словом natsionalnost’ — это нечто среднее между нацией и народностью), и оказались заняты в нашем общем проекте на неясных пока должностях.
