Иванов, кажется, оседлал любимого конька. Истинный фанат техники, один из тех, кого жители Атлантического Пакта называют словом «гик», мог, как мне показалось, говорить на эту тему — и смежные — бесконечно, но мне…
- Все это очень интересно, tovarisch starshiy laborant, - блеснул я знанием делового советского, но мне очень нужно срочно позвонить.
Страны Атлантического Пакта отличаются от своих соседей, объединенных Варшавским договором. Это — факт.
Можно долго и превыспренно рассуждать о демократических ценностях, конкурентном рынке и чем-то еще, что составляет очевидное преимущество свободных стран, но главное декларируемое отличие заключается в одном-единственном факторе.
У нас, в странах, советскими гражданами именуемых «западными», должны всерьез уважать то, чего в СССР, кажется, нет вовсе: личное пространство индивида.
Правда, о различии таком я знаю теоретически. Еще вернее — мне о разнице этой неоднократно рассказывали, с самого раннего детства и всеми доступными методами.
Теоретическое это знание на практике проявилось, примерно, никак: что дома, в Исландии и Ирландии, до тебя всегда было дело всем, кому положено, и половине из тех, кому положено не было, что в СССР получается удивительно длительное время проводить наедине с самим собой.
Там, по ту сторону Рассвета, ты вполне можешь обеспечить себе настоящую приватность и некоторое даже одиночество: за тобой не станут наблюдать, тебя не будут подслушивать, ты сможешь забыть о перлюстрации своей почты, что эфирной, что бумажной — в общем, получить все то, что называется умным словом «конфиденциальность», вполне реально.
Есть всего одна проблема: цена. Подобное стоит больших денег. Неприлично больших — сумм даже и сопоставимых лично мне ни разу не приходилось ни держать в руках наличными, ни хранить на счете эфирными цифрами.
Отчего так получается, я еще не понял, но, думаю, со временем разберусь, иначе выходит совсем уже ерунда: слишком много воды льется на мельницу пропаганды социалистического мироустройства.
Существуют, однако, разные методы обретения чаемой приватности, пусть таковые и можно, как следует подумав, признать полумерами: одним из таких методов я и решил воспользоваться в этот раз.
Ничего такого, что могло бы быть интересным государственной политической полиции, я обсуждать не собирался, о личном же можно было поговорить прямо в зданиях: в самой ли лаборатории, в коридоре или в комнате отдыха, но я решил, что в любом помещении слишком много заинтересованных ушей.
Среди ушей этих, разумеется, были и те, кому не просто интересно, а даже и прямо положено слушать и слышать, но ситуации это принципиально не меняло: говорить я собирался с женщиной, кою искренне полагаю своей, разговор мне предстоял личный, и ставить в известность о его содержании я не планировал примерно никого — кроме, конечно, нас двоих.
То была суббота.
Я прекрасно отобедал — даже не в столовой, но в буфете. Благословен будь интерес старшего повара к кухне нестандартной и блюдам необычным: оказалось, что я вполне могу есть пироги — если вместо пшеничной муки применяется миндальная.
Существует, оказывается, даже государственный стандарт СССР на подобного рода тесто… Политики советской я все еще побаивался, но вот отдельные выверты местной действительности мне уже нравились: я даже подумал, что стану скучать по подобного рода вещам!
Я вышел из жилого корпуса, в котором, собственно, и располагается буфет: не в самой столовой, но через стенку от нее.
Не думал долго, выбирая путь наружу, просто пошел по самой широкой дороге, очевидным образом ведущей к большим воротам.
Охранник, пожилой до выцветания кожного пигмента орк, кивнул мне, будто старому знакомому. Никаких документов на право выхода от меня не потребовали — или действительно обвыклись с присутствием на Проекте иностранного специалиста, или, что вернее, положились на пропускных числодемонов, установленных, кажется, даже в крышках распределительных щитков.
Дождь здесь при мне не шел ни разу, и потому в чистом поле было сухо.
Я, выбрав самую ровную тропинку, удалился от сетчатого забора, окружающего Проект: сделал, наверное, шагов двести или даже двести пятьдесят, после чего извлек недавно зачарованный элофон из кармана пиджака.
Немедленно встала дыбом шерсть: так организм мой всегда реагирует на акцентированное внимание, особенно — в тот момент, когда я не понимаю, кто именно это внимание проявляет. За мной, понятное дело, наблюдали — с какой-то точки, с которой меня было видно, благо, таковых за моей спиной хватало с избытком.
Я мстительно остался стоять хвостом к Проекту: возможно, неизвестный наблюдатель и умеет читать по губам, но для начала их, эти губы, нужно видеть.
Что же до иных методов контроля, визуального и не только, то с ними, конечно, ситуация обстояла не так и просто.
