За время поиска я успел весьма хорошо пообщаться с местным населением: обсудил с торговцем из овощной лавки и самолично протестировал разные сорта помидоров, выслушал душераздирающий рассказ цирюльника о вредном клиенте, поспорил с каким-то бродячим «виртуозом» с лютней о том, как надо петь ноту «ля» второй октавы — с использованием обоих регистров или только головного. Наконец, вступил в бесполезный разговор с одним бедно одетым синьором, который решал серьёзный для всей его многочисленной семьи вопрос: делать ли операцию старшему сыну или нет? Я, конечно же, с позиции человека своей эпохи, эпохи гуманизма и демократии, тем более, сам пережив подобный кошмар, всячески пытался отговорить беднягу. Но потом понял, что неправ. Мальчик с хрустальным голосом был единственной надеждой на спасение всех своих десяти сестёр от голодной смерти. Правда, и риск был огромен.
После этого разговора я смутно начал понимать мотивацию людей того времени, которые жертвовали собственными детьми ради «светлого будущего». Почти как на заре Советской власти, подумал я. Вот только не всегда это «светлое будущее» наступало. Кто-то так и оставался за бортом, утягивая на дно всех остальных.
Наконец, посредством посещения всех «информативных вершин», я добрался до нужного мне адреса.
Достопочтенный аббат Густаво Чамбеллини, приходившийся донне Катарине троюродным братом, жил на юго-востоке города в старом обшарпанном доме, заросшем мхом и плющом и производившим впечатление ветхости и заброшенности. Все окна были закрыты, свет не горел ни в одном. Неудивительно, ведь в это время дня все благочестивые католики были на мессе.
Решил подождать, пока аббат вернётся домой. Прошло часа два, но никто так и не появился. Нет, не говорите, что он уехал. Ради чего я тогда прошёл двадцать километров пешком? Только подошвы на кроссовках стёр и промок как Губка Боб на дне океана.
К счастью, в одном из окон блеснуло нечто, похожее на огонёк. Обрадовавшись, я попытался позвонить в дверь. Не вышло: звонок заржавел. Поэтому я лишь аккуратно постучал. Послышались шаги.
— Кто здесь? — раздался из-за двери звонкий тенор.
— Моё почтение, падре Чамбеллини! Я Алессандро Фосфоринелли.
— Что ж, приветствую, — ответили мне столь же звонким голосом.
Однако дверь открылась не сразу. Я услышал какую-то возню и понял, что замок тоже заржавел.
Через пять минут дверь всё же открылась. Взору моему предстал тощий высокий человек лет пятидесяти, с длинными, почти до колена, седыми и нечёсанными волосами и одетый в некогда богатый, уже совершенно ветхий и непонятно какого цвета, костюм. Лицо его заросло щетиной, а взгляд показался каким-то неестественно восторженным. На монаха он не был похож — чересчур экзальтированный, на йога — тоже, те всё-таки следят за своим телом. В голове возникла ассоциация с хиппи и соответствующей этому направлению травой, но я всячески избегал этой мысли.
— Что же привело ко мне уважаемого синьора Фьоринелли? — с блаженной улыбкой вопросил аббат.
— Фосфоринелли, с вашего позволения, — осторожно поправил его я. — Меня прислала синьора Катарина Кассини.
— О, что же вы раньше не сказали! Проходите, синьор Фторинелли, — кажется, у не старого ещё человека начался склероз, подумал я.
Когда я переступил порог, мне сразу же бросился в глазах жуткий бардак. Я удивился сам себе, ведь в прежней моей жизни меня всегда ругали за нежелание прибираться в комнате. Помню, сколько раз мама возмущалась, выгребая из-под моей кровати целые горы носков, пластиковых бутылок, пакетов от сухариков, апельсиновые корки и ещё много чего интересного. Но до великой свалки, царившей в гостиной неаполитанского аббата, моему скромному уголку грязнули было далеко.
— Присаживайтесь, синьор, — аббат любезно указал мне на деревянный стул, спинку которого прочно опутал своими сетями большой паук. — Не желаете ли выпить чего-нибудь с дороги?
— С превеликим удовольствием, — ответил я, поскольку устал и немного замёрз. Всё-таки зима в те времена отличалась низкими температурами даже на юге Европы.
— Прошу, — дон Чамбеллини, достав из сундука две стопки из горного хрусталя и пузырёк с прозрачной коричневатой жидкостью (должно быть, нечто вроде коньяка, подумалось мне), трясущейся рукой разлил её по стопкам.
Глянув к себе в стопку, я с отвращением обнаружил там пару дохлых мух и клопа. Спасибо, что хоть сухарь из кулича не предложил на закуску. Всё же, сделав усилие, я притворился, что выпил.
— Так как поживает моя троюродная сестра? — поинтересовался аббат.
— Думаю, что неплохо, — ответил я, про себя отметив: если не считать присутствия в её доме ненавистного ей сопраниста Алессандро. — По правде сказать, синьора Кассини поручила мне навестить вашу глубокоуважаемую матушку и передать ей вот этот абрикосовый джем. Но, как мне сказали… В общем…
— Странное поручение. Ведь Катарина присутствовала на похоронах, — задумчиво ответил падре Чамбеллини. — Но почему она отправила сюда вас?
Честно сказать, я и сам бы хотел это знать. Но решил ответить помягче.
