— Так Доменико сам сказал, — как всегда простодушно ответил Стефано. — Пришёл на прошлой неделе на хор и давай вздыхать о потерянном счастье, сравнивая себя с Орфеем, потерявшим Эвридику.
Да уж, Орфей, усмехнулся я. Интересно, какова её версия, которую мне нужно было узнать, чтобы потом не было несовместимости «двух веток при слиянии».
— Извини, Стефано, но это личное, — всё-таки ответил я. — И не все поймут.
— Почему же? Разве я не друг тебе? Разве не делился сокровенным с тобой? — на этот раз обиделся уже Стефано.
— Прости, не хотел тебя обидеть. Но я не люблю обсуждать конфликты.
— Но, может быть, я смогу вам помочь? — искренне предложил свою помощь «семейного психолога» Стефано.
Бедняга, опять тебя водят за нос два закоренелых афериста, не мог же я ему сказать, что от этой ссоры зависит моя жизнь и безопасность!
— Ты здесь не поможешь. Всё гораздо серьёзнее, — картинно вздохнул я.
— Тебе не кажется, Алессандро, что ты поступаешь жестоко по отношению к нему? Ведь он искренне любит тебя: партию Филомелы за неделю переписал с учётом твоих наиболее «сильных» нот и переходов между ними.
Да уж, за Филомелу отдельное «спасибо», вновь усмехнулся я. Редкостная фурия получилась, благодаря мне и Маяковскому, на эмоциях из стихотворений которого я и построил её образ, не соответствующий задуманному.
Ну, а что поделать бедной девушке, к которой воспылал нечестивой страстью муж её же родной сестры? Как тут не быть стервой, когда такое отношение? Естественно, девушка боролась за свои интересы до последнего. В моей выдуманной версии Филомела втайне посвятила себя Минерве и общалась с ней в оливковой роще. А тут приходит какой-то нечёсаный хмырь и заявляет на неё свои права. Сестра тоже с большим приветом. Убила собственного сына и зажарила на обед мужу-варвару. После этого олимпийцы схватились за голову и превратили всю семейку в птиц: Прокну в соловья, Терео — в удода, а Филомелу — в ласточку.
Вспоминая очередную репетицию, где получил подзатыльник от Консолоне, с которым мы больше двух недель репетировали дуэт фракийского царя и афинской принцессы:
— Фосфоринелли, вы переигрываете! Так петь нельзя! Филомела девушка и должна быть мягкой и податливой. А у вас она агрессивна, словно царица амазонок!
— Конечно агрессивна, — огрызнулся я в ответ оперному Primo. — У неё мигрень, критические дни и пэ-эм-эс, — применил я к месту и не к месту знания, почерпнутые у сестёр в юности. — И ещё она ноготь сломала о струну лиры!
Консолоне не стал разбираться в незнакомых терминах, применив «метод грубой силы» и влепив мне затрещину. На том дуэт и закончился.
— Что тебе сказал Доменико? — наконец, спросил я. — Он ведь любит преувеличивать, но я хочу знать его точку зрения.
— Ничего особенного. Сказал, что ты отверг его признания в любви и ушёл. Скажи, какая муха тебя укусила?
— Такая, что всему есть предел, — обобщённо ответил я.
— Не скажи, — хитро усмехнулся Стефано. — Если знаменатель в дробной функции равен нулю, а числитель стремится к бесконечности, то предела не существует.
— Думаешь, это наш случай? — усмехнулся я. — Пойми, я ведь люблю своего маэстро. И я не понимаю, чего он хочет от меня. Ты ведь сам говорил, что я не смогу доставить ему удовольствие. Да я и не знаю, каким образом!
— Я готов тебе рассказать. На тот момент я не хотел травмировать твою чувствительную девственную психику такими вещами.
Опять я обманываю тебя, Стефано. Ведь я прекрасно знал, каким образом могу доставить удовольствие женщине. Другой вопрос, готова ли она к подобным ласкам от недостойного «виртуоза».
— Не знаю и знать не хочу, Стефано. С меня довольно. «Виртуозы» умирают в одиночестве, ты это знаешь.
— Нет, я не согласен! — воскликнул сопранист. — Сам не останусь один и тебе не позволю.
— Однако мне пора на репетицию, — вспомнил я. — Пойду репетировать с великим синьором Консолоне.
— Что?! Консолоне? — Стефано схватился за голову. — Да это же чудовище! Отец до последнего не хотел приглашать его, но, видимо, никто больше не согласился за такие деньги.
— Чем так ужасен Консолоне? — наигранно удивился я, на самом деле прекрасно зная его садистские наклонности.
— Ведёт себя, как разбойник, издевается над певцами, бьёт хористов. Консолоне выгнали из нескольких театров за дурные наклонности и почти не приглашают на постановки. Хуже него только синьор Диаманте, который ещё и периодически напивается перед спектаклем. Уже три премьеры сорвал, негодяй!
— Он поёт у нас Юпитера, — добавил я.
— О, небо, Алессандро! Повезло же тебе с коллегами!
— Ничего, выживем. Тем более, я с этого дня решил замечать в людях только хорошее. Вот я уверен, что эти двое тоже неплохие ребята, просто заигравшиеся в злодеев.
Дойдя до Пантеона, мы разошлись: Стефано отправился домой, а я в гостиницу. О, как же мне не хватало тебя, Доменика! Я это понял только в тот момент, когда сбежал с мнимым скандалом из дома Кассини. Теперь же, в этой унылой каморке, я просто выл ночами на луну, как выкинутый на улицу пёс, а моё сердце устремлялось к твоему дому, где ты, возможно, также тосковала и по мне.
