— Ты просто сопротивляешься и не хочешь никого слушать. Настоящему артисту должно быть без разницы, кого играть — мужчину или женщину. Он прежде всего создаёт образ, красивую картину, подобно Микеланджело и Рафаэлю. Ты должен полюбить свой образ, свою героиню. Иначе получится безжизненный, холодный камень.
— Не боишься, что с такими настроениями я скоро изменю тебе с Филомелой? — я вновь не смог удержаться от того, чтобы не съязвить.
— Не боюсь. Я лично прослежу за поведением этой скандальной женщины, — в ответ усмехнулась Доменика.
— Отлично. А то ведь она несчастная и одинокая. Поэтому и такая злая.
— Алессандро! — возмутилась Доменика. — Не обижай своего старого маэстро!
— Да ладно. Прости, я пошутил, — шепнул я и вновь нежно обнял её за плечи. — Доменика, я хочу сказать тебе одну вещь, которая пришла мне в голову совсем недавно. Что, если мы тайно обвенчаемся после Пасхи? Никто не узнает, а мы… в общем…
— Увы, Алессандро, — с грустью вздохнула синьорина Кассини. — Прости, что я вынуждена сказать тебе то, что, возможно, причинит тебе боль. Ни один священник в Риме, да и в Италии, не пойдёт против Папы, обвенчав женщину с кастратом.
— То есть, ты в любом случае откажешься от моего предложения? — предположил я.
— Здесь и сейчас — да. Прости.
— Отлично. Значит придётся ждать, пока приедут князья Фосфорины и заберут нас к себе в Питер, — угрюмо усмехнулся я, не обратив однако на эти слова особого внимания.
Поскольку времени было уже много, а остаться со мной в гостинице Доменика отказалась, сославшись на то, что донна Катарина будет волноваться, я решил проводить её до дома, предусмотрительно надвинув на брови шляпу и закутавшись в плащ. Если из окна увидят, пусть думают, что это кто-то из её юных учеников. Проводив любимую до самой калитки дома, я поспешил в гостиницу, где полночи отрабатывал пластическую сцену, которая всё ещё давалась мне с большим трудом.
Через пару дней после описанных ранее событий весь христианский мир[73] отмечал Пасху. По расчётам Стефано Альджебри, в 1726 году Светлый праздник должен был наступить в один и тот же день по календарям «обеих версий», поэтому я мог не только поздравлять, но и принимать поздравления от своих новых друзей.
— Алессандро, ты обязательно должен посетить пасхальную мессу в Сан-Пьетро. Ты должен увидеть, услышать и прочувствовать эту радость — светлого Христова воскресения.
Не знаю, каким образом, но неделю назад Доменике удалось уговорить кардинала Фраголини, чтобы тот предоставил мне ограниченный доступ в Ватикан — без права «подниматься на хоры и мешать певцам». Конечно же, меня это сильно расстроило, но всё-таки — хоть какое-то смягчение необоснованных штрафных санкций.
Надо сказать, как раз неделю назад мне посчастливилось вместе с Эдуардо побывать на праздновании Пальмового Воскресенья на площади перед собором, когда Папа благословлял принесённые жителями Рима пальмовые и оливковые ветви. У некоторых в руках я видел целые букеты и композиции из ветвей и цветов. Эдуардо тоже принёс искусно составленный букет, как я позже узнал — дело рук Доменики. Сама же она в составе хора исполняла торжественное песнопение.
В какой-то момент на меня опять нахлынули воспоминания о том, как меня совсем маленьким бабушка, Тамара Ивановна Франко (Царствие Небесное!), водила в Казанский собор освящать вербу. Вспомнил эти мягкие, как кошачьи лапки, набухшие почки и терпкий аромат, который не спутаешь ни с чем — аромат весны и возрождающейся природы. Вспомнил, как улыбалась моя обычно строгая и даже сердитая бабушка, когда хрустальные капли святой воды попадали на наши ветки. Вспомнил, как тусклый свет из окна карабкался по стенам собора, подсвечивая иконы и лица людей. Вспомнил и… на глаза навернулись слёзы. Возможно из-за того, что соскучился по бабушке, а возможно потому, что душа моя вновь устремилась на Родину.
Теперь же я, также в компании Эдуардо, отправился в сердце Рима, дабы встретить Светлый праздник вместе с Вечным городом.
И вновь невольно вспомнились золотые дни детства и ночные пасхальные богослужения, которые я посещал сначала с бабушкой, а потом и вместе с родителями. Это был, пожалуй, единственный день в году, когда детям можно ночью не спать. Вспомнил тихую и таинственную песнь, которую пели священники на крестном ходу:
Воскресение Твое, Христе Спасе, ангелы поют на небеси…
И следующий за этим торжественный возглас: «Христос воскресе!», на который все отвечали хором.
Сейчас же, слушая молитвы и песнопения на латыни и стараясь воспроизвести подобное на церковно-славянском, я опять же невольно вспомнил момент из пасхального богослужения, когда священники читают Евангелие на нескольких языках: греческом, латыни, английском и немецком. Помню, в детстве я очень радовался, когда читали на английском, поскольку это был единственный иностранный язык, который я понимал. А теперь до меня дошёл истинный смысл происходившего: объединение народов в общей радости.
