– Да, возможно: протестантизм и вольнодумство! Только миром правят потомки тех самых, первых протестантов, да будет тебе известно. И, кстати, среднюю прослойку, так называемую, мировую элиту составляют они же. Так что, нам определённо есть над чем призадуматься. Тем более, что мы вступили на путь, который католичество совсем не поощряет… да и православие тоже.
Лукаш серьёзно ушёл в себя, пытаясь переварить правду-матку, выданную мной в одночасье. Его глубоко задумчивое выражение даже проявляло некий испуг, перемешанный с разочарованием и долгожданным прозрением, и вся эта гамма его чувств заставила меня замолчать, дабы не распалять в нём внутренний конфликт, который очевидно уже начался. Мы долго лежали, не засыпая и не обращая внимание ни на что, далеко блуждая по дебрям своих раздумий. Гарсия выключил нам ночную лампу, покрутился вокруг нас и, понимая, что вклиниться в наше общество не удастся, удалился спать в свою комнату, ну а мы уснули совсем за полночь.
Наступившее утро принесло нам с Лукашем по мобильнику Моторола, а полу-братьям разрешение на приобретение аналогичных атрибутов.
Первым номером, сохраненным в моем мобильнике, стал, разумеется, наш домашний, а вот вторым – номер Габриэллы. Третьим я записал Лукаша, и, признаться, меня очень смутил свой собственный поступок в этом отношении. Я не совсем понимал, почему Габриэлла заняла в этом ранге приоритет. Какое-то секундное чувство, промелькнувшее во мне словно едва ощутимый электрический импульс, запустило в мою голову мысль, будто Габриэлла для меня важнее друга. Не сумев дать этому разумное объяснение, я поспешил выбросить сию мысль, как бредовую, а заморочку на сей счёт – как никчёмный бред. …
После того, как полиция закрыла фабрику отца Джессики, их семейные дела пошли вкось, а затем и вовсе стремительно покатились в пропасть. Для того, чтобы расплатиться с кредиторами сеньор Лежейру продал почти всю свою недвижимость и не арестованные активы (записанные на жену). Этой суммы едва хватило. С молотка ушел даже Мерседес сеньоры Августы. Такая мера окончательно свалила её с ног. Она могла лишиться многих благ, но передвигаться пешком среди прочих жителей городка в абсолютной доступности, было уже за гранью её реальности. Она перестала появляться на улице и многие даже подумали, что она уехала куда подальше, не сумев пережить финансового падения. Что бы у Джесси была возможность продолжить обучение в Рио, сеньор Лежейру залез в долги, но она решительно отказалась от этих денег, и они пошли на жизнеобеспечение семьи. Поначалу, отец семейства ещё питал надежды на спасение своего бизнеса с помощью своих влиятельных друзей из Сан-Луиса, но они лишь разводили руками; затем он постарался продать фабрику с полной переуступкой прав этим же товарищам, только их влияния и для этого было недостаточно. С небольшим течением времени он понял тщетность своих надежд и попросту впал в отчаяние. Он подолгу сидел в своем кабинете при свете настольной лампы, докуривал последние сигары, в надежде поймать успокоение в сизой струйке дыма и с тихой грустью размышлял над ситуацией. Он пытался найти хоть какой-нибудь выход; хоть что-нибудь, мало-мальски зажигающее свет в конце туннеля, но обнаруживал лишь полное отсутствие капитала и стартаповских идей. Теперь доходов никаких, долг отдать будет нечем и абсолютно нечего больше продавать. Вся прислуга уже разошлась и только одна, проработавшая в их доме 16 лет и бывшая на данный момент домоуправительницей пока оставалась с ними на голом энтузиазме, но даже при самом хмельном взоре энтузиазма её хватит максимум на неделю-другую, пока размышляет куда бы устроиться и подыскивать варианты. У их семьи остался один только дом, унаследованный его женой, а лично у Лежейру несколько сигар, делающих его грусть тихой…
