И главное-то, не скажу, что это стало для меня какой-то неожиданностью. Совсем нет. Удивительно, как гребень на мягкие волосы. Оказывается, это мне откуда-то знакомо. Это ощущение чуда. Как будто уже было когда-то подобное со мной. В детстве? Во сне? Случаются ведь повторяющиеся сны. Они имеют свойство стираться из памяти и, просыпаясь, мы благополучно забываем из раза в раз повторяющийся сон. А вспоминаем, когда в очередной раз оказываемся в нем ночью. Или же вот запах моря, шум прибоя, крики чаек, все это вместе – знание моря – всегда ли оно есть в человеке, видевшем море, но находящемся большую часть времени в отдалении от него. Да нет же, оно появляется при очередном посещении его. Появляется как ностальгия, сладко защемит сердце, чуть только спустишься с трапа самолета и сделаешь первый вдох удивительно теплого по сравнению с воздухом, вдыхаемым тобой пару часов назад. Настоящий морской воздух даже не на берегу моря, а в аэропортах приморских городов. К восторгу примешивается досада – отчего раньше, находясь дома, не мог вспомнить это, ведь вспомнить уже наполовину испытать. Ну уж сейчас запасусь, думаешь, воспоминаниями, да так, что при первом желании, по щелчку пальцев… Ан нет, как ни старайся, запомнить все равно не получится. Два разных мира. Перетащить частичку одного в другой достаточно проблематично, слишком высока взаимная их изолированность. Поэтому покидая этот мир и перемещаясь в другой, теряешь и эти основные признаки соответствия его себе. А при возвращении они опять встречают тебя, как старого знакомого.
Старенькие жалюзи на приоткрытом окне услужливо выстукивают на сквозняке именно ту мелодию, что вертится у меня в голове. И вот эта банка с молоком и булка круглого невесомого пахнущего розмарином и оливковым маслом хлеба, я, честное слово, не знаю, как оказывается все это каждый день к обеду на моем столе. Спрашивал у соседей, кто приносит мне молоко и хлеб, пожимают в ответ плечами. Пробовал оставлять на столе деньги, но они оказывались нетронутыми. А началось все с того, что однажды, намаявшись ходьбой и напившись водой из бьющего из земли родника, почувствовал зверский голод, и явственно представилась мне банка с парным молоком и разрезанная пополам краюха хлеба. Каково же было мое изумление, когда войдя в дом, увидел все в точности на своем столе. С тех пор каждый день ждет меня по возвращении этот неизвестно кем приносимый обед.
А, пообедав и совершив очередную вылазку, просто лежу и разглядываю обстановку комнаты. Пожелтевший календарь на стене, оставленный кем-то до меня, с иллюстрацией сцены из Святого Писания, где седовласый отец в красном хитоне и синей накидкой поверх него с красивыми складками, подчеркивающими игру света и тени, встречает на пороге своего жилища изможденного с гримасой страдания на нечеловеческом зеленоватого цвета, будто лицо утопленника, блудного сына своего. Ниже на другой стене взятая почему-то под стекло картина, на которой тонкая девушка в полосатом купальнике с черными как смоль волосами и плоским японским зонтиком почти бесплотная на выцветшей бумаге идет по пляжу и улыбается кому-то такими белыми зубами, что даже пожелтевшей от времени и солнца бумаге не одолеть эту белозубость. И в чем-то сходятся эти два изображения, не могу, правда, понять в чем. Битый час смотрю на них. Если только общим пожелтением бумаги. А, ну да, здесь же имеют свойство сходиться самые разные вещи. А насмотревшись, заваливаюсь спать. И тогда мне снятся сны. Много снов, какие-то из них я запоминаю, но пересказывать здесь не буду, их хватит на отдельную книгу. В тот день все было точно также. Посреди ночи как будто что-то толкнуло меня в бок, я мгновенно проснулся и привстал в кровати. Передо мной в самом центре залитой луной комнаты сидел в кресле человек. Это был тщедушный старичок в запыленных ботинках и достаточно неряшливо сидевшем на нем сером костюме. Единственное, что оживляло его скучный гардероб это палка с массивным набалдашником, которую он цепко сжимал высохшими желтыми пальцами, и перстень на одном из пальцев, тускло посверкивавший камнем цвета перезрелой вишни. Он сидел с видом скучающего бухгалтера, которому чрезвычайно надоело выполнять эту рутинную работу и которого тошнит от вида цифр. По бокам от него стояли две тени. Лиц их я разглядеть не мог, видимо они были обучены ко всем прочим своим умениям выглядеть тенями при любой степени освещенности.
– Кто вы, – машинально, севшим со сна голосом, но потом чертова привычка быть оригинальным при любых обстоятельствах, сидевшая во мне на уровне каких-то хромосом, заставила добавить, – могли бы переобуться.
Он даже улыбнулся в ответ, несколько натянуто, правда:
