Но более интересно другое – как судьба отреагирует на подобные выверты. Шаг за шагом пройти по этому альтернативному ответвлению, может и абстрактному, хотя с какой стати неродному и первому встречному доверяться так. Нет, здесь уж по наболевшему тогда, наступление чего ждешь с содроганием, сама мысль о чем тебе страшна и неприятна. С тем же чувством, с каким заглядывают в бездну, подавляя головокружение, ты примеряешь на себя эти одежды. В какой-то степени помогает это сделать и опять же утешительна, хоть вскользь и пунктирна, мысль малодушная, что ты это всего лишь представляешь и это не действительность. Но, однако, не будь она столько вскользь и пунктирной, сохранить рассудок было бы задачей не из легких. Пройдя до самой синей дали, докуда еще никогда не доходил, и, вернувшись, кстати, неожиданно легко, не рассчитывая, что обратный путь станет столь разительно легким по сравнению с дорогой туда, и даже подозрения по этому поводу посетили – а не было ли это ходьбой по кругу. И после этого краткого, но вязкого возвращения, полным разочарования или, наоборот, воодушевленным, в зависимости от результатов твоего путешествия, как интересно после всего судьба отреагирует на твою отлучку, вернее попытку отлучки с тропинки, строго закрепленной за тобой? Не изменишься ли ты настолько, что не влезешь в уготованную тебе ячейку? Ведь мысленная концентрация или концентрация внимания на чем-то вносит в эту систему дополнительное отношение, и лишь от характеристик отношения и системы зависит, достигнет или нет изменение системы критического значения – предела нашего восприятия (то ли из Канта, то ли их Ходжи Насреддина). И судьба настолько, наверное, изменится, насколько изменишься ты сам, насколько подвергнется изменению набор твоих индивидуальных признаков. А если я вдруг, к примеру, стану сильнее в результате всех этих хождений и блужданий? Заманчиво. И хороший стимул для тех, кто желает стать сильней, не правда ли? Да, повезло, что в ту пору, когда стать сильнее было одним из главных моих желаний, я не имел привычки скитаться по своим фантазиям.
В углу стекла почему-то образовалось небольшое отверстие с расходящимися в стороны трещинками. Краем глаза я заметил и изменения, произошедшие со мной – на груди ровно напротив той образовавшейся на стекле дырочки у меня заалело пятно, в голове успела промелькнуть мысль о том, что, скорее всего, это вино, но как я умудрился пролить его на себя… Тем временем пятно стало расползаться, захватывать все новые и новые области. И в этот момент пол с потолком пришли в движение и решили поменяться местами. Проснулся я от стрекота печатной машинки. Что за мамонт, откуда она здесь взялась?
– Сам ты мамонт, пить надо меньше, – раздался знакомый голос, – Я тебе вчера на столе оставлял расписание, где оно?
– Там и лежит.
– Ну конечно, – с удивлением вглядываясь в поднятый со стола листок и не всякий случай проверяя оборотную сторону, – Не мог я этого написать. И рука не моя. Странно. Кстати, ведь Чехов еще считал удачным то, что, написанное вечером, утром воспринимается совершенно чужим, незнакомым и вроде как не тобой написанным.
– Поклеп, нет у Чехова такого.
– Ну-ну. Тебе лучше знать. Посмотри, какая прелесть, – он поднял со стола и поднес к самому моему лицу небольшой предмет с блестящими рычажками и колесиками, тонкими стальными спицами, исходящими полукругом от центра к краям, черными глянцевыми кнопками с белым ободком и мелкими четкими буквами на них, – Совершенство.
– Печатная машинка? Зачем она тебе?
– А зачем тебе твои картины.
– Подумываю уже над тем, чтобы распродать их. Да, кстати, ты выбрал себе подарок?
– У меня, между прочим, день рождения был вчера.
– Так я тебе со вчерашнего дня и толкую.
Опять его удивленный профиль. Вот уже много лет подряд в день рождения Писарро в качества подарка я позволял ему выбирать любую картину из своей коллекции. Он никогда не изменял себе и всегда брал самую дорогую.
– Да?
– Да.
– Ну, все, я пошел за картиной.
– Давай, пока я не передумал.
