Женщины в этом селении были похожи друг на друга как родственницы, все худощавые небольшого роста, светловолосые, большеротые и улыбчивые, носительницы редко когда сочетающегося отсутствия всякого намерения получить выгоду с готовностью первыми поздороваться даже с незнакомым человеком. А приветливо поздоровавшись потом сразу же, потупив глаза, проходящие мимо. Уже год, как я прикупил себе здесь небольшой дом, изредка приезжал сюда и проводил несколько дней в уединении. Никто не знал, где я нахожусь, кроме Писарро, разумеется. Вид прилегающих окрестностей будто сошел с той самой картины «Тревожное знамение», та же благость и открытость перед всем, что может случиться. А еще воздух и дали. Дали это отдельная песня. С утра до полудня я бродил по холмам с готовностью заинтересоваться всякими глупостями и мелочами. Куда, например, огибая кусты и пучки травы, попадающиеся ей по дороге, спешит эта полевка, почему-то важно увидеть ее нору, как будто вид ее может послужить причиной для каких-то важных изменений во мне самом, откроет мне знание, коим я безуспешно пытался овладеть долгое время. Как последний пазл, вложенный на свое место, открывает, наконец, долго желаемую картину. Палкой, что у меня в руках непременно постучать по пустому стволу, причем с разных сторон, и сравнить полученные звуки. Что мне в них самих и в этой разнице? Какие ассоциации призваны они оживить в моей душе? И почему так не хочется уходить от этого нагретого солнцем почти мертвого ствола? Почему мне в этом лежащем передо мной как на ладони мирке до всего есть дело? Почему здешний воздух и травинка, которую я держу в зубах, и молоко из под соседской козы, ждущее меня в обычной стеклянной банке на столе в моем доме, почему это все имеет один и тот же вкус? Почему, проходя сквозь высокие луговые цветы, мне хочется, чтобы они запомнили меня и, проходя здесь в следующий свой приезд, чтобы я поздоровался с ними, и они меня непременно узнали. И закачались, зашумели в ответ. А когда я уезжаю отсюда, вопреки мною же сформулированному правилу, мне хочется оставить здесь часть самого себя. Совершенно не жалко. Я согласен даже раствориться. Единственное, что немного омрачает мое присутствие в этом месте – тревога, не явная, а присутствующая на периферии, тревога за хрупкость существования его и беззащитность под этим небом. Это место действительно необыкновенное. Ладно, расскажу, чем именно.
Почему-то здешние травы не противостоят ветру, в отличие от своих собратьев, а клонятся согласно, и когда перестает он озорничать, не сразу распрямляются. Странное место, здесь ничто друг другу не противостоит. Даже стена моего дома, вдруг как-то раз, решив проверить, надавил рукой и, хотите, верьте, хотите нет, она поддалась. Я испугался, мне показалось, что стена сейчас рухнет, отдернул руку, и она опять заняла свое первоначальное положение. Ну, разве может такое быть, да нет, точно показалось. Еще одна странность, замеченная мной – как то, переходя вброд довольно глубокий доходящий мне почти до колен ручей, я, конечно же, замочил ноги, каково же было мое удивление, когда выйдя на берег, ноги почти мгновенно высохли. А потом странности посыпались как из рога изобилия. Птица, которую я решил рассмотреть получше, не улетала, а садилась на ближайшую ко мне ветку. Поднявшийся ветер, лишь только подумаю о том, как же неуютно преображается все кругом, стоит налететь ему, так сразу и успокаивается. И так каждый раз, и даже по этой причине заставляю себя не думать об этом, чтобы дать и ему вволю нарезвится.
