— Нет, что делается! Что делается? Я всегда подозревала, что Кольская — это штучка! Чересчур тиха. Это надо — такого парня подловила.
— О чем ты, Нора? — Скоморохов изобразил непонимание.
— Не прикидывайся! Я все знаю! Нет, зачем Чугунову понадобилась эта глиста? Ни кожи ни рожи. Скажи мне — зачем? — Сама Старцева была дамой пышных форм и, вероятно, поэтому не выносила худых женщин. Впрочем, если говорить по правде, она никаких женщин не выносила.
— А ты спроси у Чугунова, — посоветовал Скоморохов.
— Может быть, тебе она тоже нравится? — спросила Старцева. — Ладно, шутки в сторону… Я на стороне Чугунова. Я его буду грудью защищать.
Скоморохов покосился на необъятный бюст Норы Старцевой и, усмехнувшись, подумал, что это, пожалуй, для Толи неплохая защита.
— Дай сигарету. — Старцева закурила и быстро продолжала: — А Кольская не юная девушка, в ее возрасте таким образом замуж не выходят.
— Хорошо, Нора, — мягко сказал Скоморохов. — Мы с тобой потом обсудим этот жгучий вопрос. Сейчас у меня дела. Только прошу: не звони по коридорам. Не надо. Придет время — все узнают.
— Ты же знаешь, что я — могила, — сказала Старцева и побежала разносить новость дальше. К концу дня ее знали все. Страсти закипели.
Но напрасно думала Нора Ивановна Старцева, что ее мощная грудь сумеет заслонить Чугунова. Пожалуй, она была единственной женщиной в коллективе, которая взяла сторону Чугунова. Остальные осуждали, клеймили его, а жалели бедную Ларису Кольскую, которая будет теперь всю жизнь маяться одна с ребенком, как маялось большинство разведенных женщин, служивших в объединении. А их было немало. Старший экономист Мирра Скавронская, красивая женщина с огромными скорбными глазами, которая в незапамятные времена развелась с мужем-пьянчужкой и по причине его пьянства не получала от него алименты на двоих детей, возглавила женское движение в защиту Кольской.
В холле, куда ходили покурить из комнат, где курить запрещалось, Скавронская проводила небольшие летучие митинги.
— Я что хочу сказать, — говорила она. — Вот мы без конца повторяем: эмансипация, эмансипация. Но есть предел. Как бы ни была эмансипирована женщина, все равно она нуждается в помощи. Даже эмансипированную женщину нельзя бросать.
Или:
— Я что хочу сказать: Чугунов безусловно порочный человек! Двух женщин бросил… Вы помните эту хорошенькую девочку, его жену? Бросил! Ему нужны постоянные перемены. И эта дурочка Ларка поверила в его любовь. Я что хочу сказать? Верить мужчинам нельзя совершенно, ни единому слову. Развесила Ларка уши и теперь осталась с ребенком.
Или:
— Я что хочу сказать? Мужчины, понятное дело, будут его выгораживать, но наш долг, долг женщин, не позволить восторжествовать несправедливости!
Скавронская ошибалась: отнюдь не все мужчины были за Чугунова. Многие из них были примерными семьянинами, история с Кольской казалась им некрасивой, тем более что подробностей никто не знал, а частное определение, что ни говори, документ серьезный.
Осуждал Чугунова толстый Котиков, который засиделся на должности старшего экономиста и давно ждал, когда появится вакансия заместителя начальника отдела. Если Чугунова из-за его неблаговидного поведения уберут, то, кроме Котикова, на его место назначать некого. Разве только варяга пригласят! Но, впрочем, генеральный директор варягов не любил, он предпочитал кадры выращивать в объединении, считал, что так вернее, потому и принимал на работу только молодых, предварительно тщательно выяснял их возможности. Котиков был на стороне Ларисы, но оттого, что он мечтал о повышении, не считал себя вправе выступать на собрании против Чугунова, боялся, что кто-нибудь сочтет его позицию корыстной.
Скоморохов в конце рабочего дня попросил Чугунова задержаться и, когда все ушли, спросил:
— Почему ты, дегенерат несчастный, никому ни словечка не сказал об этом частном определении?
Чугунов молчал, опустив голову и разглядывая пустую поверхность стола.
— Ну почему?
— Я не могу тебе, Игорь, объяснить: с одной стороны, оно мне представлялось полной нелепостью, а с другой — мне показалось нечестным прийти и сказать: знаете, вам пришлют такую бумажку, где написано, что я аморальный тип, так вы не верьте…
— М-да… — Скоморохов поднялся со стула и стал ровными шагами ходить от окна к двери и обратно со сложенными за спиной руками. Была у него такая привычка, когда он начинал злиться. — Что значит нечестно? А это красиво, когда приходит бумажка, а ты знаешь о ней и молчишь…
— Не знаю, — уныло сказал Чугунов. — Я не знаю… Я вижу только одно, что я законченный дурак.
— Дурак, — подтвердил Скоморохов. — Отрицать это трудно. На черта тебе понадобилась эта Лариса? Зачем ты разрешил ей рожать?
— Как же я мог запретить? Я ж не муж ей.
— Он маленький, он не знает! — Скоморохов резко остановился посреди комнаты. — Именно потому, что не муж, мог запретить. Сразу сказал бы: делай аборт, я на тебе не женюсь. И все было б в порядке. Она же не из тех, кто рожает ради того, чтоб иметь ребенка. Иначе она не дала бы тебе его усыновить…
— Ну почему? Просто хотела, чтоб у ребенка был отец.
