Первой выступила Мирра Скавронская. Она подняла к небу свои неправдоподобно огромные глаза, вздохнула и сказала:
— Я что хочу сказать: все мы знаем, конечно, товарища Чугунова как талантливого, я не боюсь этого слова, талантливого работника. Мы знаем, сколько средств он сэкономил нашему государству благодаря своей находчивости на переговорах с фирмами. На это глаза закрывать не надо. Я что хочу сказать? Но мне не нравится его находчивость в повседневной жизни. Смотрите, как находчиво женился, сделал ребенка, бросил, снова женился, снова бросил, а потом уже решил вовсе не жениться, просто так детей по белу свету пускать. Как же можно такому человеку доверять? Я вижу в этом крайнюю степень аморальности. Вы все знаете мою горькую судьбу…
Все знали, потому закричали «да, да, знаем», так как Мирра о своей горькой судьбе могла говорить до бесконечности.
— Так вот, — продолжала Скавронская. — Вот от таких людей, как мой бывший муж и как Чугунов, и горбятся наши женские спины. (Спина у Скавронской, надо сказать, была прямая, как натянутая струна.) И я считаю, что он заслуживает самого сурового взыскания. — Она помолчала и твердо добавила: — С внесением.
На смену Скавронской ринулась Старцева. Выпаливая по сто слов в минуту, она вылила на Скавронскую ушат грязи, из которого получалось, что это Мирра довела мужа до пьянства. Потом обрушилась на Кольскую, которая — подумать только! — спуталась с человеком, который уже дважды был женат, и поэтому совершенно ясно, что она на всех вешалась.
И после этого без всякой логики заявила:
— Толя Чугунов — честнейший человек и добрейший парень. Кольская изо всех сил старалась его женить на себе. Не вышло — теперь мстит. Все же на моих глазах было! — выкрикнула она, и даже толстый Котиков замер от такой наглой лжи. — Да! Я считаю, что суд подошел к личности Чугунова предвзято и эта грязная бумажка…
— Но, но, — постучал по столу председательствующий Щетинин. — Выбирайте выражения, Нора Ивановна.
— Пожалуйста, — мило улыбнулась Старцева. — Я считаю этот документ необоснованным, ничего аморального Толя Чугунов не совершал. Он усыновил ребенка. Ну а жениться на Кольской — это уж извините!
И она села, победоносно оглядев окружающих. После нее выступил председатель месткома, который вяло говорил, что да, конечно, Чугунов, хороший работник, но и Кольская неплохой и что вообще надо разобраться. Но тут слово взял Котиков, которого так возмутило выступление Старцевой, что он забыл о своем намерении молчать.
— С коммуниста спрос особый, — сказал Котиков. — Считайте, что я это большими буквами произнес. И вам, Нора Ивановна, как многодетной матери стыдно так выступать.
Чугунов сидел, затравленно улыбаясь. После этого уж никто не искал доводов в его оправдание, разговор постепенно переходил в более серьезное русло — в степень ответственности человека, имеющего партийный билет…
На следующий день после партийного собрания Лариса Кольская, красная и растрепанная, сидела перед судьей Архиповой.
— Вы загубили мне жизнь… Зачем вы послали частное определение к Чугунову на работу?.. Оно совершенно неправильное… Я не права… Я теперь поняла.
— Что поняли? — сухо спросила Архипова.
— Он теперь никогда не простит меня… — Лариса уже плакала, некрасиво хлюпая носом.
Архипова с жалостью смотрела на нее.
— Если он вас любит…
— Да нет же! Нет! — крикнула Лариса. — Но хоть была надежда…
Перестройка, ускорение! Какие звонкие слова! Ирина Васильевна повторяла их, и ей казалось, что буква «р» перекатывается между зубами, словно крохотный мраморный шарик. Какую речь она произнесет в ближайшем собрании! В заветный блокнотик уже выписаны подходящие цитаты, набросаны тезисы. Ирина Васильевна любила выступать перед аудиторией: когда она говорила, то казалась себе значительной, умной, всевидящей. Впрочем, такой ее воспринимали и многие из тех, кто слушал ее впервые.
Она сидела в низком кресле, покойно вытянув красивые ноги, и пилочкой подправляла ногти, которые держала в идеальном порядке, хотя лаком не пользовалась.
В голове ее бродили неясные, но приятные мысли: кажется, она скоро достигнет цели, к которой стремилась последнее время. Конечно, это не предел ее желаний. Она была тщеславна, и единственное место, которое могло бы удовлетворить Ирину Васильевну, было, как она сама совсем не в шутку говорила, место Первой Дамы королевства. Неважно, какого. Главное — быть первой и чтоб никто и пикнуть не смел против ее желаний или приказов. Эта жажда быть первой родилась давно, так давно, что она забыла, когда, а скорее всего, и не хотела помнить.
В десятом классе… Да, в десятом классе в зимние каникулы случилась эта история. В школе Ирина Васильевна ничем не выделялась, уроки учила аккуратно, но до отличницы не дотягивалась.
