– Почему вы выбрали меня? – недоумевала я. – За эту должность многие удавят насмерть.
Он слегка наклонил голову набок.
– Да, но когда дело касается таких стратегически важных мест, как кухня, я становлюсь очень щепетильным. Это же тепличные условия для воров. Нет, мне нужен человек мало-мальски порядочный, который не будет нагло объедать заключенных. Я могу на вас положиться?
Полковник достал пачку папирос «Казбек» и закурил. Интересно, почему он начал? На фронте, стало быть?
– Вы очень худы, – совсем тихо продолжил он. – Общие покалечат вас рано или поздно. Жене высокопоставленного чиновника нелегко работать наравне с женщинами, которые раньше пахали на заводах, в колхозах или воевали. Вы рядом с ними, без обид, как комнатная собачка против служебной овчарки…
Я опять ощутила прилив слез и набрала в грудь воздуха, чтобы не выставить напоказ свое бессилие. Сработало, волна отступила.
– Тут порой сдают самые крепкие, – будто бы утешал, поддерживал меня начальник, и я даже испытала что-то вроде благодарности. – Вижу – вы надрываетесь. Не мучайте себя. Переезжайте. На кухне легче.
Когда я сказала «да», он уехал. А я покатила по трапу очередную тачку и, уставившись на гору щебня с песком, видела ласковые серые глаза.
В женский лагпункт №2 я переехала в декабре. Он ничем не отличался от сотни других лагпунктов, разбросанных по маршруту будущей магистрали, – та же обнесенная колючей проволокой зона с одноэтажными бараками, сетью узких тропинок и вышками с вооруженными охранниками; однако этот ОЛП находился в непосредственной близости от первого, мужского. Мужской был гораздо крупнее нашего, он насчитывал около двух тысяч заключенных. Женский был рассчитан всего на 800 человек. Получалось, будто бы две зоны сосуществовали раздельно; у каждого из нас были свои санчасть, ларек, мастерские, парикмахерская, почта, пекарня, баня и кухня-столовая, но мужчин нередко отправляли выполнять мужскую работу в женский лагерь, женщин – женскую работу в мужской, и на общих бригады копошились вперемешку, поэтому, в сущности, жили мы все вместе, разве что спали каждый у себя.
За пределами колонии раскинулся станок17, сердце 503-й стройки. Свергнув с пьедестала Игарку, Ермаково потихоньку разрасталось, крепло, пускало корни глубоко в землю. Сюда, в тайгу, на берег Енисея, стекались эмвэдэшники, ученые, инженеры, врачи, учителя и другие специалисты, а за ними следовали и члены их семей. Пятнадцать тысяч жителей уже наводнили Ермаково, и новые люди продолжали прибывать.
Здесь кипела жизнь. После диких лесоповала и 13-го лагпункта я поначалу растерялась, прямо как деревенская девица в шумной, суетливой Москве.
Юровскому было положено жить где-нибудь у набережной в Ермакове, но он зачем-то расположился вместе с нами, серыми людьми, между первым и вторым лагпунктами. Пожалуй, не хотел на виду у всего станка сожительствовать с заключенной. Ему сидельцы отгрохали не убогий барак, а просторную избу-шестистенку с душем, кухней, уютной верандой и прочими удобствами. В распоряжении полковника имелась отдельная баня. Прислуживал ему прыткий молодой ординарец, а готовила личная повариха. Еловая роща окружала дом, укрывая его от посторонних глаз, чтобы спецконтингент не пялился…
Начальники первого и второго лагпунктов майор Евдокимов и капитан Казакова тоже осели на распутье двух зон, хотя и в более скромных домах. За их избушками виднелись длинные бараки, ничем не отличавшиеся от тех, что стояли за колючей проволокой. Это было жилье для офицеров и солдат.
Мои болтливые соседки не врали насчет лагерной жены Юровского. Она была поистине красавицей! Ее лицо с пухлыми щечками и крохотным подбородком напоминало по форме клубнику. Огромные, широко распахнутые глаза и узкий рот придавали ей обманчивую ауру наивности, почти беспомощности. На левой щеке, ближе к губам и носу, – темная пикантная родинка. Она была младше своего лагерного мужа почти в два раза: ему стукнуло 39, ей недавно исполнилось 21. Лебедева одевалась в лучшие наряды, кои только могла сыскать, а сыскать в северном лагере, как выяснилось, можно было многое, если наладить связи. Катерина выходила на улицу то в элегантном пальто с лисьим мехом на воротничке и в сапожках на каблуках, то в трофейном японском полушубке и собачьих унтах, то в котиковой шубе и черных валенках (такие полагались только начальству, мы носили серые) и тем самым ненароком порождала ненависть у обезличенных телогрейками и ватными штанами лагерниц.
Это была не заключенная. Это была женщина начальника стройки.