Здесь, в Ермакове, мне рассказали-таки ее историю. Лебедева родилась в украинском поселке Демьяновке. Ее отец погиб в войну, двое братьев числились пропавшими без вести, так что семья лишилась всех своих дееспособных мужчин и средств к существованию. Играя в Донецком областном театре, Катерина получала скудную зарплатишку, и вот на эту самую зарплатишку, помимо нее самой, кормились еще три человека – мать, сестра и дед. Потом грянул голод. Запасы еды иссякли, деньги платили с задержками, цены на продукты взлетели до небес. В 1947 году и вовсе закрыли театр. Отчаяние Катерины достигло апогея. Спасая лежавшую на смертном одре мать, она – интеллигентка, театрал! – своровала мешок картошки и получила пять лет лагерей. Кстати, уберечь мать ей все равно не удалось. Краденую картошку изъяли, последние запасы еды закончились, а голод заканчиваться и не думал, он только крепчал, затягиваясь на животах людей тугим губительным поясом.
Когда Лебедева попала на северную стройку, Юровский как раз искал среди заключенных режиссеров, сценаристов, писателей, актеров, певцов, художников, словом, всех творческих людей – он собирал театральную труппу, или, как ее некоторые именовали, «крепостной театр». Катерина прошла отбор и была утверждена на главную роль в первом же спектакле. Полковник познакомился с ней на одной из репетиций и сразу же влюбился.
Меня определили в третий барак. Сунув в окошко вахты женской зоны пропуск, я нашла этот третий барак и зашла внутрь. Нет, я не волновалась, не гадала, как меня тут примут. Нервный трепет новичка давным-давно испарился, сменившись пассивной агрессией, затаенной злобой на любого, кто попробует притеснить меня или отобрать принадлежащее мне по праву.
Но клыки я зря держала наготове. В бараке меня ждала свободная шконка на верхней – верхней! – полке вагонки. Досталась она, милая, мне как-то без боя… Наверху теплее и личного пространства больше – такие места никогда не пустовали. Не поверив сперва своей удаче, я перепроверила, потом перепроверила еще раз, но нет – на деревянной дощечке действительно значилось «АДМИРАЛОВА Нина Борисовна».
– Свободна?.. – на всякий случай уточнила я у дневальной, на что та, удивившись, кивнула.
Я начала разбирать свои скромные пожитки, терпеливо отвечая на одинаковые вопросы солагерниц. «А откуда родом?», «А по какому обвинению сюда попала?», «А какой срок?», «А где раньше сидела?», «А сколько осталось?» Обо всем этом меня спрашивали и во время этапа, и на лесоповале, и в 13-м лагпункте, причем в тех же формулировках.
– А в какую бригаду тебя определили? – спросили также.
– На кухню первого лагеря судомойкой, – сказала я.
И тут же поймала на себе взгляды, полные огненной зависти и осознания моего превосходства над ними. Мало того, что судомойкой, так еще и в мужской лагпункт…
Придурок. Так называли зэков, которые сумели выбить себе завидную должность в лагере: инженеров, прорабов, нормировщиков, прачек, судомоек, фельдшеров, поваров. Иначе говоря, всех, кто не выходил на общие. Какое необычное ощущение – вдруг выкарабкаться из темного сырого подвала на первый этаж дома, где светло, по-домашнему уютно и пахнет жаренными к завтраку оладьями!
Мимо царственно прошлась Тася – очевидно, главная здешняя жучка. Ее наглое пустое лицо было размалевано дешевой краской, а рубашка расстегнута на три пуговицы ниже, чем того требовали какие-никакие приличия. Тася по-хозяйски зыркнула на мои вещички, раздумывая, чем удастся поживиться грядущей ночью. Я со скукой посмотрела в ее задиристые глаза и отвернулась.
– Нина! – неожиданно подскочила ко мне Наташа. Она вернулась в жилую зону из столовой.
До меня только сейчас дошло, что мы стали соседями. Рысакова занимала шконку прямо подо мной. Вне себя от радости, что мы теперь живем бок о бок, она забралась ко мне и помогла разложить последние тряпки. Наташа знала мою историю, знала статью и срок, поэтому, опустив лишние вопросы, перешла сразу к последнему:
– В какую бригаду тебя назначили?
– На кухню первого лагеря судомойкой, – снова сказала я.
Прежняя радость мигом выветрилась из ее глаз. Наташа оторопела, спряталась глубоко в себе, как-то неловко сглотнула и поникла. Я ее понимала. Гулаговцу нелегко принять внезапное повышение товарища, если он сам не сумел выкарабкаться с общих. Оправившись, смирившись, на что ей понадобилось меньше минуты, Рысакова защебетала с прежней охотой и замолкла только тогда, когда ее прервала одна из уголовниц.
– Рыся, а Рыся! Будешь хлебушка? – крикнула Анька.