Мы не почувствовали неладного, когда мужчины из той самой бригады, получившей штраф за насыпь из веток, не явились на завтрак, – мы про них попросту забыли в потоке. Вохровец не почувствовал неладного, когда эти же самые мужчины, которые должны были расчищать снег у здания управления, втихую слиняли от него. Жители станка, выглядывая в заледеневшие окна на улицу, не почувствовали неладного, когда увидели группу веселых бесконвойников, легкой походкой шагавших по направлению к набережной. И только продавщица местного магазинчика, где торговали самыми свежими и дефицитными продуктами в Ермакове, которые могло себе позволить исключительно начальство, насторожилась, когда к ней вломились люди без погон на плечах, но с порядковым номером на груди.
Вольные, заключенные и служащие потом долго делились друг с другом деталями произошедшего. Беглецы покатывались со смеху – им до последнего не верилось, что их безумный замысел оказалось столь легко воплотить в жизнь; сопутствующая удача пьянила их, кружила им головы, подначивала их дерзость. Продавщица, попятившись от кассы, круглыми глазами наблюдала за вторженцами. Она была женщиной сговорчивой и трусливой, а потому, обнаружив у мужчин лопаты, покорно подняла руки и уселась на табурет в углу, тем самым предоставив грабителям полную свободу действий. Она не препятствовала, когда голодавшие целый день из принципа штрафники налетели на булки с изюмом, когда они стали откусывать зубами сервелат, словно одичавшие звери, и даже когда они вскрыли пол-литровую банку осетровой икры, убранную с витрины и припрятанную для кого-то важного. Откупорив бутылку армянского коньяка, мужчины окунулись в блаженную эйфорию; они перестали замечать притихшую женщину в фартуке и прохожих, изредка мелькавших снаружи размытыми тенями.
Гулаговцы всласть набивали желудки всем, что попадалось им под руку, а утолив голод, принялись собирать продукты с собой. Выбирая самое дорогое, самое недоступное, они набивали карманы американским беконом в банках, сгущенкой, плюшками с сахаром, карамелью, шоколадными конфетами, бразильским кофе, и конечно, они опустошили полки с алкоголем, кое-как запихнув его в найденную походя авоську. Но всего этого им было мало. Движимые яростью и жаждой мести, взбудораженные до мозга костей жестоким наказанием, они похватали лопаты и начали разносить все на своем пути, лишь бы зажравшимся начальникам нечем было завтра набить свои ненасытные брюхи. Разбивались вдребезги банки с молоком, опрокидывались наземь ящики с крупой и макаронами, разламывались головки нежнейшего сыра, шмякались на пол замороженные нельмы и сиги. Доставалось и витринам – заключенным, видимо, доставляло особое удовольствие, когда осколки стекла падали на аккуратно разложенную снедь. Однако последняя выходка погубила их. Странный шум привлек внимание мимо проходящих, и по дороге обратно в лагпункт шайка топала уже в сопровождении солдат.
Следующее утро грабители встречали в ШИЗО – за разбой в магазине и «нереализованный побег» им впаяли 15 суток и пообещали, что по прошествии оных дадут еще 15 сверху, а потом отправят на суд в Игарку. Рядовой Степанченко, конвоировавший бригаду на расчистку снега у управления, попал на «губу» (гауптвахту) на 10 суток. Температура в Ермакове тем временем держалась на минус 36 градусах, и поднялся сильный ветер, но рабочий день, вопреки установленным правилам, объявили сокращенным всего на два часа.
Накинув на плечи телогрейку, Зоя Ильинична вышла на улицу и перехватила первого попавшегося конвойного. Она попросила передать полковнику просьбу, чтобы тот зашел в свободную минуту. Конвойный, сжимая зубами самокрутку и усердно чиркая спичкой, коротко кивнул. Свободной минуты у Юровского не находилось целых три дня, и мы уж было помянули забывчивого охранника недобрым словом, как начальник стройки наконец появился на кухне.
– Простите, раньше не получилось, – промямлил он вместо приветствия.
Полковник потер красные отечные глаза, снял варежки и расстегнул полушубок. Он был небрит, хмур и изнервничан. Веки его сонно хлопали, меж бровей залегла морщинка. Кожа на костяшках пальцев засохла, в маленьких трещинах запеклась кровь.
– Ну что вы, что вы, гражданин начальник, – затараторила Ильинична. – Садитесь, садитесь. Мы вам сейчас чайку горячего нальем.
Она наскоро вытерла мокрые руки о полотенце и подтащила за спину начальника табурет. Ножки заскрежетали по полу. Юровский тупо посмотрел на этот табурет, будто не сразу понял, что с ним делать, а потом все-таки сел. Нет, не сел, а рухнул. Ильинична, возможно сама того не сознавая, с благоговением погладила его плечи.
– Нинка, поставь чай, – велела она мне. – Что же вы себя не бережете, Андрей Юрьевич! Так и здоровье подорвать недолго. Раздевайтесь, иначе, ей-богу, спечетесь тут у нас. Ей-богу, спечетесь.