Вот и еще двое мужчин – бессменная свита Баланды, его «заместители» в криминальном мире. Обойдя Федю, Лера показала на свою шконку дрожащим пальцем. Они понимали друг друга без слов, я же не понимала ровным счетом ничего. Урки сгребли простыни с ближайших нар и, закрепив их на верхних полках, соорудили своеобразный шалаш, скрытый от посторонних глаз. Вытесненная соседка Леры Глаша безропотно пересела к подруге.
Глубоко вздохнув, Парикмахерша стянула телогрейку, скинула валенки и, отодвинув занавес, нырнула внутрь. Первым к ней зашел глотавший слюну Баланда, его дружки же пока ждали своей очереди, плотоядно посматривая на других девушек.
Никто не спрашивал, как в бараке оказались мужчины, никто не протестовал, не пугался, не злился и не выпроваживал их вон. На моих глазах совершался всем известный ритуал, неведомый лишь мне одной. Военнопленная немка Грета как ни в чем не бывало молилась на ночь, Груша со скучающим видом приобняла любовницу Ларису, старуха Банникова, отосланная на Крайний Север за недонесение на собственного сына, дезертировавшего с фронта, стирала огромные трусы в тазу. Подросток Соня, которая уже в 15 лет умудрилась заслужить клеймо шпионки, рисовала игральные карты на вырезках газеты. Наташа бесцельно теребила край подушки. Тася закурила, отвернувшись.
Скрип и жаркое пыхтение доносились из «шалаша» целый час. К тому времени большинство заключенных уснули. Когда мужчины ушли, помятая, уставшая Парикмахерша поднялась со шконки и принялась срывать простыни, но те выскальзывали из ее вспотевших, несгибавшихся пальцев.
– Лерка, сколько заплатили-то? – мягко спросила Тоня. Она взялась помочь возвратить белье на место.
– Полтора килограмма хлеба, – еле слышно ответила та и благоговейно спрятала две буханки под взмокшей рубахой. – Завтра, как ларек откроется, донесут три банки тушеной говядины.
Тоня утешающе погладила ее по спине. Руки у нее были мягкие, нежные, несмотря на тяжелый труд.
На локтях приподнялась Алина. Как и я, она была на стройке новенькой и приплыла в Заполярье с последними этапами в конце августа. Алина говорила о прошлой жизни и об аресте неохотно. Утверждала, будто была осуждена по несправедливому доносу коллеги, и мы верили, и мы сочувствовали. Ей повезло обойти строительство железной дороги стороной. Алина числилась в бригаде, которая занималась отделкой кабинетов в новой больнице Ермакова.
– Это ж как надо себя не уважать, чтоб за хлеб подстилаться под троих уголовников сразу? Чтоб по кругу пускали, как дешевую шваль? – с презрением втянула она голову в шею, как бы демонстрируя свою шокированность.
Лера не отреагировала – похоже, предвидела подобные выпады.
– Молчи, дура! – огрызнулась я внезапно для себя самой. – За жизнь стоит бороться, даже такими способами.
– «Даже такими способами», – ехидно подхватила Алина. – Стало быть, любыми? Вот мы и узнали, кто в случае чего согласится стукачить и сдавать нас всех с потрохами.
«Не спорь с ней, пожалуйста, не спорь, зря нервы раскачаешь», – проснулся мой самый рассудительный внутренний голос. Я его послушалась и, кое-как затушив ярость, легла спать.
Ночью жучка Даша – ее чаще именовали Пашей из-за фамилии Павлова – попыталась своровать тот самый Леркин хлеб, да только карта не легла. Не приняла Паша в расчет, как дорог кусок истощенной Парикмахерше. Она охраняла хлеб ревниво, как мать бережет новорожденное дитя; она спала чутко, тревожно, прижимая буханочки к груди. И хотя ноги в шерстяных носках крались к ее нарам беззвучно, на цыпочках, Лерка почуяла, что другой зверь претендует на ее добычу.
Она завизжала. Звонко так, высоко, с жаром, хуже сирены… Мертвецки спящие женщины вскочили. Волосы их стояли дыбом, в глазах бушевал безумный страх. Я тоже не сразу сообразила, что происходит. Когда заключенные догадались, что разборки Леры и Паши их не касаются, то блаженно упали обратно на подушки. Вне себя Парикмахерша спрыгнула на пол и напала на жучку.
«Как лагерь меняет человека! – дивилась я, разглядывая потолок. – Лера – добрая, кроткая, безотказная – и оказалась способной на атаку! Она же зачахла совсем, кашляла при любом дуновении ветра, падала на ровном месте, а тут раз – и опрокинула воровку. Оскалилась, как волк, спину выгнула, словно кошка, взревела как медведь…»
Паша скрючилась на полу и растерянно вытаращилась на бившуюся в истерике Леру. Во мне взорвалась почти родственная гордость за Парикмахершу. «Наша Лерка – и дала отпор жучке!» – торжествовала я, ощутив прилив сил и самоуверенности.