Ее история не была столь трагична, как у большинства местных, и все же у меня она отложилась в памяти. Машу поймали в 1945 году на территории Германии. Василевские, будучи представителями старинного дворянского рода да еще и семьей белогвардейского генерала, в конце Гражданской войны эмигрировали в Европу. Маша родилась уже за границей и никогда не ступала на родную землю. Она лишь слышала об утраченных, но принадлежавших Василевским по праву роскошных имениях, о которых безустанно повествовала матушка. Бывшая графиня уповала на то, что если старший сын проявит себя в войне против Красной армии, то нацисты вернут им потерянное имущество, и тогда Василевские смогут воротиться в Россию; они заживут, не зная нужды, и удачно выдадут дочь замуж. Однако сын погиб в бою, фашистов разгромили, а Машины женихи разбежались кто куда. Сидящей у разбитого корыта Василевской казалось, будто хуже уже быть не может. Может, может, убедилась она, встретив ранним солнечным утром на пороге своего дома советских чекистов, вылавливавших мигрантов…
Беглецов увезли в Советский Союз и рассадили по лагерям. Измена Родине, полная катушка. Хорошо, дома в Германии они общались на русском языке – Маша хоть быстрее пообвыклась здесь.
– …Все управление голову ломало, как там дорогу класть, чтобы тяжелые грузовые поезда могли проехать, – рассказывала Эмигрантка. – А Володька все грамотно просчитал.
– Что получил?
– Пять дней отпуска, представляете? – Маша мечтательно закатила глаза. – Пять дней на работы не выходил… Хвастался потом, какое это волшебное время было: то поспишь в пустом бараке, то в столовую сходишь поешь, то грибы или ягоды пособираешь неподалеку от жилой зоны. Володьке разрешили сходить в баню одному, а через месяц вообще с общих сняли.
Оторвавшись от письма, Ася завистливо ахнула. Маша вспомнила и другой счастливый случай, она вообще была мастерица предаваться светлым воспоминаниям, но ее речь оборвалась на полуслове.
– Ну, давайте-ка дружно похлопаем начальству за его доброту! – бросила Агния, широколицая, короткостриженая женщина, никогда не отличавшаяся особой чистоплотностью и деликатностью. – Мне вас, девочки, слушать тошно. Вы только что отышачили целый рабочий день почти в минус сорок, и еще часик вам накинули сверху, но вы ни слова поперек не сказали. Выпили спирту – и сразу сделались довольны. То, что завтра вам выходить туда же при той же температуре и ишачить столько же, вас сегодня не волнует. Только каждый день банкета никто устраивать не будет. Один раз пожрали – теперь год пахайте как не в себя, отрабатывайте брошенную с барского плеча подачку! Нет, девочки, так больше нельзя. Надо с этим что-то делать.
– Что? – спросила пораженная Маша, захлопав глазами.
– Пора переходить к решительным действиям, – сказала Агния, не страшась говорить в голос. – Нам надо всем собраться, сплотиться и заявить начальству о своем несогласии с новыми нормами выработки. Железные мы, по-ихнему, что ли!
– Агния, тебе жить надоело? – спросила Тоня, разведя руками.
– Да мы все по уму, без глупостей, – возразила та, придвинувшись к нам. – Мужской лагерь тоже как на пороховой бочке – того и гляди взорвется. У них настроения давно скачут, и начальство об этом знает. Политработники им мозги полируют, и все без толку. Вы только послушайте, что предлагает мой приятель Толя…
– И слушать не хотим! – громко ответила за всех Тоня. Опомнившись, испугавшись, женщины последовали ее примеру и попрятались на шконках.
Раздался тихий скрип входной двери. Я проверила по привычке, кто там – дневальная или лагерница какая задержалась допоздна на работе, – и с удивлением обнаружила в проходе Баланду.
Урка засунул руки в карманы потертых штанов и шагнул внутрь. По-хозяйски так шагнул, уверенно, будто каждый день в гости заходил на чай.
«Где охрана? Почему не бьют тревогу? – пришла я в ужас, инстинктивно прижав к себе одеяло и тут же одернув себя за глупость. – Ага, защитит тебя кусок ткани от вора, как же».
Сгорбившись и окидывая женщин хищным взглядом, Баланда мелкими шажками передвигался по проходу между вагонками. Шел он шатко, вяло – не мы одни изрядно выпили этим вечером. Половицы под его валенками кряхтели, разрушая воцарившуюся тишину.
Я почувствовала внезапный прилив ярости. «Пусть только попробует сунуться, сукин сын», – шипела про себя, вцепившись ногтями в простыню.
Впрочем, Федя на меня и не покушался. Ни на кого он не покушался.
Следом за ним показалась Лера. Ее в лагере называли Парикмахершей: в голодные послевоенные годы Лера получила срок за то, что подрезала колоски пшеницы в полях. Раньше она была симпатичной блондинкой с чуть вздернутым носом и пухлыми губами, но в последние недели лицо ее осунулось, потеряло былую миловидность. Плечи накренились вниз, одежда на Лере болталась, как на палке.