Я полагала, что в лагерях не существует Нового года. Нет, он, разумеется, наступал, но незаметно для людей. Стрелки часов плавно переезжали к верхней точке циферблата в тот момент, когда изможденные заключенные видели сны о супругах и детях, родителях и друзьях, родном доме, любимом городе, распускающихся по весне почках, мороженом в летнем парке, солнечном морском побережье. А утром 1 января лагерники, как обычно, поднимались в шесть утра, чтобы еще сонными отправиться на свою передовую.
Может быть, именно так и приходил Новый год в иные лагеря СССР, однако тут, на 503-й стройке, праздник не был чем-то обыденным, незначительным, нежеланным. У нас его встречали с торжеством. И хотя норма была не выполнена, а погода благоволила, разогревшись до минус 20 градусов, 31 декабря бригады закончили работать раньше положенного срока и конвой повел воодушевленных заключенных на базы, где в восемь часов вечера начиналось празднование.
В КВЧ сегодня собирались показывать спектакль по сказке Самуила Маршака «Двенадцать месяцев», поставленный нашей театральной труппой. Все ждали начала представления с нетерпением; ну почти все, за исключением разве что подполковника Смородина. За пару часов до начала спектакля его буквально носило по зоне. Точно смерч, он крутился, сбивал прохожих с ног, мельтешил, оказываясь то здесь, то через секунду – там, и вдобавок раздраженно вздыхал, демонстрируя каждому свое дурное настроение.
Смородин зашел и на кухню, чтобы подкрепиться бутербродом, а заодно найти новых слушателей своей гневной проповеди. Он бы не успокоился, если бы не промыл мозги по меньшей мере половине заключенных. Ильинична мастерски, точь-в-точь конвейер, слепила ему закуску и поставила перед ним поднос, а затем быстренько слиняла, прошаркав вглубь кухни.
– Что он себе позволяет?! – гаркнул подполковник с набитым ртом. С губ слетели не то капли слюны, не то крошки хлеба.
– О чем вы, гражданин начальник? – спросила Шахло.
Смородин проигнорировал ее реплику. Он продолжал сердиться, вгрызаясь зубами в бутерброд и жадно прожевывая чересчур крупные куски. Взгляд его бегал туда-сюда, толком не останавливаясь ни на одном предмете.
– Люди, осужденные за антисоветскую пропаганду! Контрреволюционный саботаж! Да о чем мы говорим – измену Родине! – кричал Смородин, закатив глаза к потолку. – Они не имеют морального права вести воспитательную работу! Они не могут выступать перед заключенными, осужденными по менее тяжким статьям! Где кража или рукоприкладство, а где преступление против государства!
Смородин хозяйским движением закинул ногу на ту самую низкую скамью, на которой я обычно сидела и оттирала в тазу посуду с пригоревшим жиром. Расстегнув пуговицы и распахнув полушубок, он выпустил на свободу круглый живот.
– Ну и пес с ними, с ворами, это не трагедия, – парировал сам себе Смородин. По его тону было понятно, что он сейчас просветит нас, в чем именно заключается трагедия. – Но на стройке служат и вольнонаемные. Можно ли, будучи в здравом уме, допустить мысль о том, чтобы шпионы и изменники ставили спектакли для добросовестных советских граждан?
Зоркие желтые глаза прошлись по работницам кухни. Зоя Ильинична притворялась, что наводила порядок на полках, на самом же деле бесцельно переставляла с места на место склянки и ящики. Шахло усердно мешала блюдо, которое давно остыло. Света достала тряпку, упала на колени и принялась мыть полы, хотя всем сердцем ненавидела уборку и всегда спихивала ее на меня. Лена еще раз протерла разделочный стол. Хлеборезка Фрося заранее готовила партию хлеба, которую лагерники получат завтра на день. Я пересчитывала миски к праздничному ужину – ну как пересчитывала, просто выразительно взмахивала над ними руками.
Взявшись за второй бутерброд, Смородин вновь загундел:
– Вы же у нас почти все по пятьдесят восьмой, верно? Дайте-ка припомнить… Кириенко – бандеровка. Габиева или как там тебя, Набиева, – укрывательство врага народа. Фроловская – жена врага народа. Так-так. Адмиральская – дочь такого же врага народа да и сама недалеко ушла, браня советскую власть публично.
Мы не стали его поправлять. Все одно забудет.
– Твоя история, Адмиральская, лишний раз доказывает: членов семьи осужденных по пятьдесят восьмой статье нужно обязательно отправлять на исправительные работы! – Смородин прищурился и потряс недоеденным бутербродом. – Оплошали чекисты, которые тогда плюнули на тебя! Упустили из рук потенциального врага! Вас бы всех туда…
Начальник политотдела нервно ткнул в воздухе в ту сторону, где проходила трасса. Его нижняя губа подалась вперед, подрагивая.
– …Туда, на общие! А вы здесь, нежитесь в тепле да небось кормитесь от пуза, пока никто не видит! Ну, пусть. Это бабье дело – с едой возиться. Но можно ли подумать, что вы – зэчки! – станете мне и другим уважаемым товарищам представления показывать? Тьфу… Нам, членам партии?
Он подошел к котлу Шахло и всплеснул руками. Она обмерла от страха.