Лебедева приподняла подол кровавого платья и, элегантно покачиваясь, спустилась в зал. Зрители тут же зашептали ей признания, и она, старательно изображая благодарность, рассеянно кивала. Катя подошла к тому ряду, где находился полковник, и бесшумно остановилась.
– Эдак мы со скуки сдохнем быстрее, чем от дубака, – посетовал Федя, достав самокрутку с махоркой и заложив ее за ухо. – А вон Звонарев у нас неплохо тискает, зря вы на него бочку катите. И ничего сомнительного в его литературе я не нахожу, скучная только мальца. Скажите, Андрей Юрич? Зря он бочку катит?
– Не суетитесь, товарищ подполковник, – попросил Юровский.
Он встал, подошел к взволнованной Кате и нежно приобнял ее за талию. Та воспряла духом от поддержки любимого, по всей видимости, мужчины. Мое горло схватила жгучая злоба. «Вот же ж дура, – внезапно осознала я свою неуместную ревность, на которую попросту не имела права. – Сама ж нос от него воротила. И правильно поступала!»
– Ровным счетом ничего запрещенного наша труппа не ставит, – убеждал Смородина начальник стройки. – Да вы сами можете участвовать в подборе пьес для постановок, коли угодно.
– Мы также будем рады видеть вас на репетициях, – вмешалась Лебедева с подчеркнутым почтением.
– Делать мне нечего, по-вашему? – воскликнул Смородин. В глазах полковника мелькнула усталость. – Я помогаю организовывать программу КВЧ, а отнюдь не этой самодеятельности, которую тут гордо называют театральной труппой! К чему и вас настойчиво призываю, товарищ полковник!
Последнее предложение он выговорил четко, с нажимом.
– Давайте вернемся к этой теме позже? – Юровский обвел актовый зал многозначительным взором. – Не будем портить всем праздник.
Актеры неловко ушли со сцены, до сих пор не понимая, как прошел спектакль: с успехом или с провалом? И не прикроют ли их «самодеятельность»?
Полковнику понадобилась четверть часа, чтобы потушить последние угольки гнева Смородина, потом еще четверть часа, чтобы успокоить артистов, и после этого начался новогодний банкет, пожалуй куда более долгожданный, нежели сам спектакль. Шахло сегодня весь день стряпала настоящий узбекский плов: сытный, жирный, с ароматом чеснока и зиры и даже с мясом. Его строители приняли особенно радушно, прямо-таки со слезливым упоением. Пироги с капустой, чай, печенье с грецким орехом – все это принадлежало нам, и только нам! Никаких каш, баланды, никакого кипяточку! Спирт тек рекой, и лагерники припадали к нему, как измученные жаждой путники – к журчащему роднику. Это было не просто объедение. Это был самый что ни на есть глоток свободы, кусочек подлинной жизни! Мало того, мы были предоставлены самим себе – с нами находились всего пятеро конвойных.
Остальные заключенные в обиде тоже не остались – им угощения принесли в жилые зоны. Начальство первого и второго лагпунктов собиралось сегодня в ресторане Ермакова, высшее же руководство стройки №503 стекалось к ледовому аэродрому, чтобы улететь в Игарку и встречать Новый год там.
Наевшись и напившись, я сбежала из переполненного КВЧ на кухню. Горящие щеки приятно покалывало после двухминутного пребывания на морозе, а в животе грелся, пожалуй, самый вкусный ужин, который я когда-либо ела. Я прижалась спиной к прохладной стене, чтобы отдышаться. В висках стучало. Алкоголь в крови подкашивал ноги и растягивал на лице глупую, косую улыбку.
Расслабленные глаза сфокусировались на Ильиничне. Я икнула и встала ровно. Скрючившись над умывальником, Ильинична терла грязную посуду. Она игнорировала шум, доносившийся из КВЧ и из жилых зон, и стрелки часов, тикавших по направлению к одиннадцати.
– Зоя Ильинична, ты чего до сих пор горбатишься? – растекся по помещению мой пьяный голос.
Старуха пробубнила проклятья.
– А ты глаза разуй, обормотка, – сказала она. – Прибираюсь я.
– Праздник сегодня! Иди спать.
– Нинка, завтра этим выпивохам как обычно в шесть тридцать завтрак подавай.
Ильинична вытерла чистую сковородку затхлым полотенцем.
– Скоро полночь, отбой, – настаивала я.
– Кухню надо привести в порядок, – настаивала она, в свою очередь.
Я оторвалась от стены и проковыляла к ней. Она с издевкой покосилась на меня. Мягко забрав из влажных рук такое же влажное полотенце, я развернула Ильиничну к двери.
– Ты устала, давай я сама домою. И потом сполоснусь быстренько.
Мы постоянно использовали кухню в качестве ванной. Баню в лагпункте топили всего два раза в неделю, потому всякий, кому удавалось принимать водные процедуры чаще остальных, по праву считался счастливчиком. Так мы и договорились: кто закрывал барак на ночь, мог искупаться перед отбоем в одиночестве.
– Не кокни ничего, пьянчужка, – пригрозила Ильинична.
– Не кокну, – поручилась я. Хотя бы постараюсь.
– Ну ладно, – сдалась она и стала одеваться. – Только хорошенько приберись, а не тяп-ляп.