– Но хуже всего то, что после этого цирка – ах простите, спектакля – мы еще и устраиваем пирушку! – расхохотался Смородин. – Уму непостижимо! Сколько мяса вы сюда угробили, скажите на милость? И что там у вас печется? Кто дал разрешение на банкет? Постойте, я догадываюсь кто! В то время как нам необходимо жестко и быстро подавлять протест, если понадобится – силой, мы закатываем для злостных нарушителей праздник! Разграблен магазин! Строители обленились в край, едва дотягивая до нормы! В жилых зонах бушует волна антисоветских настроений! А вчера вообще было изъято несколько десятков записок с призывами к подрыву власти, адресованных в соседние лагпункты! Абсолютный произвол!
У меня екнуло в груди. Сегодня же с утра Асю куда-то увели, прямо с переклички забрали…
Мы даже не переглядывались, только занимались каждая своим делом. Увидев в нашем поведении не что иное, как стыдливую покорность, Смородин вытер жирные руки о первое попавшееся полотенце и наконец покинул кухню.
К началу спектакля в КВЧ хлынули заключенные – светившиеся от радостного предвкушения, бодрые, голодные до зрелищ. Среди придурков затесались и передовики – вознаграждение за перевыполнение плана. Их серые, дряблые, костистые, рыхлые, чистые, небритые лица озарило сладостным предвкушением. В актовом зале расставили длинные скамьи, и гулаговцы, таращась на закрытую выцветшим занавесом сцену, занимали свободные места. Они напоминали прихожан церкви, которым пообещали продемонстрировать истинное чудо.
Свет погас. Публика затрепетала и смолкла.
Лебедева блистала, исполняя роль юной Королевы из сказки «Двенадцать месяцев». И как кстати пришлось ее по-детски очаровательное клубниковидное личико! Катя величественно поднимала голову, искусно капризничала, двигалась манерно, плавно, будто и впрямь училась этому с детства среди монарших особ во дворце. Она играла естественно, легко, с задором. Не было в ней ни фальши, ни скованности; сценическая речь была отполирована до блеска. Что она забыла в сельском театре? Ей впору Москву покорять…
Катя щеголяла в роскошном красном платье с пышной шелестящей юбкой. На женственные плечи она накинула белую шубку-муляж с темными кончиками маленьких хвостиков – из зала действительно казалось, что вещица сшита из меха горностая. Я ткнула Шахло в бок и спросила, где артисты взяли реквизит.
– Полковник купил у Большого театра партию списанных костюмов, когда в командировку ездил, – сказала Шахло шепотом и тут же прижала указательный палец ко рту.
Губы Лебедева подкрасила бордовой помадой, волосы собрала в высокий пучок. Да, она была прекрасна, и занявшие первые ряды урки не сводили с нее восхищенных глаз. Тем же, кто сидел в глубине зала, приходилось выглядывать из-за бесчисленных спин, чтобы не упустить ни одной детали.
Я понимала, почему Юровский влюбился в нее. Наверное, будь я мужчиной, тоже поддалась бы ее чарам…
Избалованная красавица королева и истощенные, покалеченные, загнанные узники, многим из которых не было суждено освободиться в ближайшие 10 лет. Это был самый настоящий пир во время чумы.
Когда спектакль закончился, толпа звонко зааплодировала и засвистела. Общий восторг оборвал начальник политотдела.
– Тш-ш-ш! – Смородин вскочил со скамьи. – Отставить аплодисменты!
Руки замерли, рты разинулись. Повисла тишина. Надвигался скандал, зревший с самого утра. Заключенные исподтишка смотрели на начальника политотдела с неприязнью. Юровский тоже повернулся к нему. Он оставался спокойным, вполне себе добродушным, и черт знает сколько терпения ему понадобилось, чтобы не вспылить.
– Товарищ подполковник, – произнес он, – разве артисты не заслужили награды за чудесный спектакль? Они столько сил вложили, чтобы немного скрасить наши с вами серые будни…
Вспыхнув, Смородин разразился очередной страстной тирадой, повторив все то же самое, что он сегодня твердил нам на кухне. На этот раз у него даже красноречивее вышло.
– И че нам, одних романистов слухать, е…! – запротестовал Баланда, вовремя, впрочем, проглотив матерное словцо. – Мы это, к культуре здесь таким образом приобщаемся, вот так.
Сидевший рядом с ним Юровский с веселым укором приподнял бровь. Федя развел руками в знак примирения. Извинения были приняты.
– И вот опять же, романисты! – поддакнул Олег Валерьевич. Его круглые щеки побагровели. – Приобщаться к культуре – это хорошо, это благородно. Но культура культуре рознь. Ты позволяешь себя учить врагам народа, Кошелев. Эти люди вчера Родину предавали, порочили СССР и его великие достижения, а сегодня – тебя, Кошелев, уму-разуму учат, литературу тебе сомнительную пересказывая.
Артисты тем временем мешкали, не покидая сцены. После окончания выступления они взяли друг друга за руки, чтобы под шум аплодисментов и крики «бис!» кланяться публике, но теперь переминались с ноги на ногу и не знали, как себя вести. Уходить с глаз долой от сердитого Смородина? Ждать, пока начальник стройки уладит конфликт?