Произвол полностью

Так мы безмолвно смотрели друг на друга то ли одну минуту, то ли пять, а может, и все десять. Его взгляд воровато прыгал по распущенным волосам, по просвечивавшей в свете керосиновой лампы сорочке, открывавшей очертания теперь уже не костлявого, а стройного подкормленного тела, по длинным босым ногам. Моя фантазия проснулась, зажглась, улетела вон из застенка реальности. Я представляла, как опущусь в ванну при нем, достану ковш и зачерпну горячей воды, как откину голову, смочу волосы. Уродливая белая сорочка скоропостижно намокнет, облепит меня, станет прозрачной, вызовет лучшие воспоминания молодости.

— Раздавлю, – тревожился Андрей.

Я лежала на спине и притягивала его к себе за плечи. Надо же, он и впрямь переживал – оперся на локти и завис сверху, так и не опустившись на меня.

– Не бойся, я крепкая, – уверяла я его. – Мне нравится, когда из-за тяжести твоего тела заканчивается воздух в легких.

Он недовольно скривил губы.

– Не хотелось бы, чтобы ты умерла от удушья прямо подо мной. Как я объясню этот случай своей следующей любовнице?

Я расхохоталась. Взгляд Андрея поплыл от удовольствия. Он говорил, что у меня сексуальный смех. Тихий такой, грудной, переливчатый. Мне льстили его комплименты, поэтому я смеялась чаще, с удовольствием.

Волны омывали наши переплетенные тела, а мелкий песок зарывал меня глубже и глубже, словно трясина. Я закинула ногу на Андрея и лениво скользила ей вверх-вниз. Белое платье вымокло насквозь и к тому же бессовестно задралось до бедер. Но разве это имело значение? Как и то, что тонкая ткань просвечивала?

Юровский медленно сглотнул, как если бы наяву увидел представление, разыгравшееся в моей голове.

«Какие отношения связывают его с Катей? – терялась я в догадках. – Привязан ли он к ней? Любит ли ее? Что он вообще испытывает? Ностальгию по беззаботной студенческой поре? Обыкновенное пошлое влечение мужчины к женщине? Или в нем екнула прежняя влюбленность?»

«А ты сама-то что чувствуешь?» – спросила я также у себя.

Внезапно Юровский вздрогнул, сбрасывая наваждение. Мечтательное выражение лица сменилось хмурым, отчужденным, в общем его привычным. Начальник сверил время по часам, развернулся и вышел, не проронив ни слова. Когда дверь захлопнулась, до меня докатился ледяной воздух с улицы.

Вода в котле кипела.

Новогодняя эйфория длилась недолго. Ближе к Рождеству температура опустилась до 49 градусов ниже нуля. Жирный плов с печеньем давно переварились в алчных желудках заключенных, спирт вывелся из их крови, светлые воспоминания о праздничном вечере поблекли в короткой памяти. Протестная инфекция разбушевалась с новой силой. Асю, отправленную за составление контрреволюционных записок в штрафной изолятор и ожидавшую нового суда, поставили на пьедестал народного героя. Агния, догадываясь, что в бараке имеется стукач и, скорее всего, не один, тем не менее продолжала выступать. За последние недели она поднаторела в ораторском искусстве и теперь умело заражала возмущением даже самых смирных женщин. Нейтралитет сохраняли единицы – и то в большинстве своем обслуга, работавшая в теплом помещении и имевшая доступ к придурочному закутку в столовой, где подавали пончики и мясные супы.