— Около пяти лет.
— А почему выбрали его?
Папа хмурится, разглядывая меня. Изучает меня так внимательно, что на секунду я допускаю мысль: он меня вспомнит. Но папа только потирает виски, опускаясь на матрас.
— Кто вы, Аделина? — спрашивает меня. — Зачем вы пришли ко мне?
— Мы были знакомы раньше.
— Правда? — он вскидывает изумленный взгляд. — Мы с вами… Я уже не верил, что найду кого-то… Как… Как мы познакомились?
— Вы потеряли память? — спрашиваю я.
— Да. Восемь лет назад.
— Как это произошло?
Папа вздыхает, опуская голову.
— Вы не против, я выпью?
Рядом с матрасом несколько бутылок, папа трясет их в руках, прежде чем находит полную. Я сжимаю пальцы в кулаки: раньше он никогда не пил, не видел в этом смысла. А теперь увидел?
Воздух наполняется горьковатым запахом алкоголя, папа, морщась от выпитого, отставляет бутылку в сторону. Вытерев рот рукавом и подтянув его на локоть, рассказывает:
— Я не знаю, как это произошло. Я находился в Гардоне, это самый край нашей страны. Что я там делал, не знаю… У меня не было там ни одного знакомого, я искал… Просто однажды проснулся, а в голове чистый лист. И сколько я ни пытался вспомнить, сколько ни искал зацепок… У меня даже вещей никаких не было, один чемодан, набитый редкими травами, и записка в кармане…
— Что за записка?
Он поднимает на меня глаза, и я вижу, насколько тяжело ему дается рассказ, несмотря на ровный голос. Восемь лет достаточный срок, чтобы смириться с произошедшим, но не забыть, не привыкнуть к такой жизни.
— Заметки по травам: в какой части страны что растет, и по какой цене можно их продать. Там же был список городов, видимо, для продажи, и внизу подпись. Питер Листерман и дата за несколько дней до случившегося. Я сверил почерк, он оказался моим…
— И вы решили, что торгуете травами? — меня хватает только на то, чтобы задавать короткие уточняющие вопросы.
Я не могу поверить в то, что это реально. Мой отец был великим ведьмаком, через которого Триана общалась с этим миром. Куда все это делось? Что случилось восемь лет назад и почему именно тогда? Таких совпадений не бывает. Потеря памяти связана с гибелью мамы, у меня нет сомнений. Понять бы, каким образом.
— Это была хоть какая-то зацепка, — кивает папа. — Я надеялся, что если займусь этим, то вспомню прошлое или встречу кого-то, с кем знаком. Но все было тщетно. Да, тема трав мне близка, я быстро разобрался в ней, и мне нравится собирать травы, но… Но я чувствую, что это не все. Вы знаете меня, Аделина? Что вы обо мне знаете?
В его взгляде мольба, я нервно сглатываю, не зная, что сказать. Правду? А готов ли он к такой правде? И не из-за нее ли он сейчас сидит в грязном доме, окруженный бутылками?
— Я расскажу, — произношу тихо. — Только ответьте мне еще на один вопрос: вы сказали, что в Кемвуде около пяти лет. Почему вы остались тут?
Папа оглядывает комнату беспомощным взглядом. В который раз?
— Я не знаю, — отвечает мне. — Не знаю… Этого города не было в моем списке. Я ехал в Сетельфильд, когда увидел указатель на Кемвуд. И не знаю… Что-то внутри словно потянуло сюда. Я даже не доехал до Сетельфильда, развернулся…
— И что Кемвуд?
— Я никого не узнал. Шатался по городу, и ничего… Просидел тут месяц, уехал, и через неделю снова вернулся. Я не знаю, зачем, — папа поджимает губы, отчего уголки печально опускаются вниз. — Я уезжаю отсюда каждый год, и снова возвращаюсь, словно какая-то сила тащит назад. Я устал, Аделина, — это признание вырывается из него, и он облегченно вздыхает. — Я уже не верил, что могу узнать хоть что-то о себе. И тут появились вы. Расскажите мне правду, пожалуйста, какой бы она ни была.
Я вскидываю на него взгляд, он мягко улыбается.
— Я вижу, как вы смотрите на меня. Вам жаль, и вы напуганы. Значит, ничего хорошего ждать не стоит. Но я прошу, не утаиваете ничего. Восемь лет я живу, словно слепой среди зрячих. Вы представить не можете, какая это пытка: просыпаться каждое утро и мучительно пытаться вспомнить, кто ты. А потом вставать и выполнять какие-то дела, не зная даже, зачем ты это делаешь. Можно создать подобие жизни, но нельзя жить по-настоящему. Это сложно объяснить… Но такого не пожелаешь и врагу. Я готов, Ада, расскажите мне все.
Я закусываю губу, чувствуя, как подкатывают слезы. Он назвал меня Ада. Бессознательно назвал, сократив имя именно так, как надо. Он и сам понимает это, его лицо озаряется надеждой, уголки губ трогает улыбка, впервые за этот разговор это улыбка радости.
— Ада… — произносит он снова, пробуя имя на вкус. — Я так называл вас, да?
Я киваю, стирая скатившуюся по щеке слезу.
— Называл, — киваю ему. — Это имя выбрал для меня ты.
— Выбрал? — хмурится он.
— Да. Мама предлагала много вариантов, но ты уперся, что я должна быть Аделиной. Адой. И ни в какую не соглашался на другие. Так что ей пришлось уступить.
— Не может быть, — шепчет он, глядя на меня расширенными глазами. — Ты… Ты моя дочь?
Я снова киваю, а он, прикрыв рот руками, начинает беззвучно плакать.
***
