- Люблю такие фокусы, - пояснила она, когда дрожащий оранжевый огонек храбро разогнал по темным углам мечущиеся на стенах порождения сумрака. – Иногда забавно бывает немножко повлиять на вероятность. Вот только зрителей обычно не находится, а проделывать такое в одиночестве – все равно что разговаривать с самим собой…
Она вдруг уставилась прямо на него. Даже сквозь закрытые веки Ле чувствовал, как ее нестерпимо зеленые глаза буравят его, и более того – в них сквозит неподдельный, живой интерес.
- Скажи, - проговорила Богиня, резко меняя тему, – почему ты так о нем печешься?
- А то ты не знаешь, - хмыкнул Ле. – Когда тебе что-то мешало рассматривать мысли, не вынимая из моей головы?
- Никогда, - признала Богиня. – Но я хочу услышать, что ты скажешь вслух. Ведь ты – ты и правда готов умереть ради него. Я такого еще не встречала.
Ле помедлил с ответом.
Что он мог ей сказать? Что, единожды приняв на себя ответственность, нужно нести ее до конца? Что он пообещал защищать и намерен любой ценой сдержать слово? Что, будь оно все неладно, этот смуглолицый мальчик – единственное, что у него осталось?
У него, шедшего за гробом отца в каком-то потрясенном оцепенении и понимающего, что у него больше никого нет и никогда-никогда не будет. У него, сидевшего на полу в чудом уцелевшем доме и слушавшего шум восстания за заколоченным окном, навсегда попрощавшегося со старым миром, который он знал и любил. А тут – Фемто. Словно хмурый черноглазый лучик солнца в пыли и кирпичной крошке.
Весь фокус в том, что вдвоем, сидя рядом, горевать просто невозможно. Рано или поздно кто-то один понимает, что, если ничего не предпринять, это будет длиться вечно, и берет себя в руки.
Фемто был младше. Нельзя было требовать от него, чтобы он первым встряхнулся и улыбнулся новому дню.
Ле смутно сознавал, что, если они проиграют и Фемто умрет, его жизнь без преувеличения утратит всякий смысл. Он просто не сможет придумать, зачем трепыхаться и ради чего.
- Том с меня голову снимет, если с ним что-то случится, - сказал он вслух. – Он же наша последняя надежда.
Богиня расхохоталась.
- Дурак, - выговорила она наконец. – Дурак.
Ле в ответ на это лишь пожал плечами.
А через некоторое время неожиданно сам для себя открыл глаза, подался вперед и промолвил:
- Вопрос за вопрос.
Богиня смотрела в окно, силясь разглядеть что-то в чернильной темноте за грязным стеклом.
- Валяй, - разрешила она.
- Зачем тебе все это? – спросил Ле. – Я имею в виду, вся эта возня с проклятием и растворением душ. Почему бы тебе не карать неверных метким кирпичом с небес, как все нормальные боги делают?
- Будто ты такой большой знаток богов, - произнося последнее слово, она брезгливо скривила губы. – Ладно, я попробую объяснить. Ты представляешь себе, что вообще есть бог? Порождение людской веры. Он существует ровно столько, сколько в него верят. Забвение равносильно смерти. Никакие мечи и яды бога, понятное дело, не возьмут, но стоит только думать о нем забыть – и его уже как не бывало… Поэтому получается странный парадокс: вроде бы вера не может возникнуть до бога, потому что сложно верить в пустое место, но бог никогда не появляется раньше, чем в него начинают верить, причем желательно массово…
Богиня помолчала мгновение.
- Разумеется, я имею в виду богов-мужчин, - уточнила она. – А я – совсем другое дело. Я придумала себя сама, а потом заставила вас, людишек, поверить в меня. Темное было время…
- Такое возможно? – Ле поднял бровь.
- Как видишь – я же здесь, - она улыбнулась. – Ни один из этих божественных мужланов до такого не додумался бы. Пока они все поражали грешников молниями и являли знаменья в борьбе за их веру, я сделала проще. Просто брала их души и вытягивала из них всю реальность. Это куда как практичнее. Знаешь, сколько реальности в человеческой душе? Ровно столько, чтобы быть осязаемой, когда хочешь того, чтобы исчезать и появляться, и вполне достаточно, чтобы ни капли не зависеть от вашей глупой, переменчивой веры.
Ле попытался осмыслить это.
Значит, Богиня будет жить вечно. Нет, не так. Как и все боги, она будет жить ровно до тех пор, пока не умрет последний из людей. Но, в отличие от куда более прямолинейных и простых коллег мужского пола, забвение не страшит ее. Она неуязвима и может творить все, что хочет.
Благо, захотеть чего-то особенно ужасного она не в состоянии. Чтобы измыслить поистине леденящий душу кошмар, нужно быть человеком.
Хотя, если вдуматься старательно, она больше похожа на человека, чем на других богов.
И лишь в одном она с ними полностью солидарна – ей абсолютно плевать, что эти двуногие муравьи себе там думают и чувствуют.
Но у прочих божеств наказание следует за преступлением. Если ты проклят – значит, где-то согрешил. У них, даже когда в тебя швыряются молниями из ясного неба, не чувствуешь себя свиньей на убой…
- Но зачем собственно проклятие? – уточнил он. – Не многовато ли спецеффектов нам, грешным?
