Впрочем, наблюдение показало, что основной поток проникает за стену беспрепятственно. Работа стражников заключалась в том, чтобы лениво прочесывать толпу взглядом, а тех, кто по какой-то причине покажется им подозрительным, останавливать путем хватания за рукав и не слишком-то вежливо задавать пару обычных для такого случая вопросов вроде «Кто такой? Куда идешь? Что там забыл? Закурить есть?». Причем, пока один какой-нибудь бедолага отвлекал внимание стража своими ответами, десяток других, не менее подозрительных личностей пользовался этим и проходил поскорее.
Песчаный плащ Фемто мелькнул в толпе у самых ворот и благополучно скрылся за ними. Никто его не остановил. Ле тоже повезло пройти без проблем – он на всякий случай прикрыл волосами выдающие его острые уши и после года расставания шагнул на землю родины.
Вот только сейчас она уже таковой не являлась. Он не испытал никакого замирания сердца, ничего, не шевельнулся даже крошечный червячок ностальгии в его сознании. Это была не его Суэльда. Его Суэльда умерла. То, что жило и дышало тут сейчас, было чужеродным и фальшивым.
Потому-то Ле абсолютно равнодушно мерил шагами до боли знакомую улицу, забирающую вверх. Этот булыжник – небо, он помнил его с детства, он по нему бегал, он разбивал о него колени, а в дождливые дни смотрел из окна, подперев руками голову, как потоки мутной воды горной рекой стремятся вниз. Кстати, вот и это окно – стекло разбито, поломана рама, а внутри – закопченные стены и ничего больше…
Он миновал свой бывший дом, даже не оглянувшись, не испытав соблазна перескочить через низенький покосившийся заборчик и заглянуть в зловеще чернеющий дверной проем, где сама дверь болтается на одной петле.
Было безлюдно и тихо, как в могиле. Городские звуки доносились досюда будто издали. Какая-то кошка смерила Ле презрительным взглядом и шмыгнула в лаз под разваливающейся изгородью.
Что было, то прошло. Видит небо, сейчас у него есть дела куда более насущные. Чем ворошить прошлое, разумнее постараться, сколь это возможно, спасти настоящее. А если получится, то еще и устроить так, чтобы за ним последовало будущее.
- Рассуждаешь мудро для своего возраста, - одобрила Богиня, любопытно шныряющая от дома к дому. – Гляди, вся улица будто вымерла. Почему, интересно, никто не пытается снова тут поселиться? Жаль, очень жаль… Кстати, давно хотела сказать, твой отец выращивал прекрасные розы.
- Какое-то время, - поправил ее Ле. – Когда он заболел, все про них забыли, и они одичали и разрослись. Цветов не было, одни колючки… То, что потом вытоптали мятежники, совсем не жаль.
- Ой ли? – усмехнулась Богиня, и Ле отвернулся, чтобы она не поняла, что у него тугой горячий комок подкатил к горлу.
Суэльда быстро залечивала раны.
Их улица была непонятным исключением. В основном на месте сгоревших построек и кварталов в момент возвели новые, до сих пор пахнущие свежими, только что оструганными досками. И про сам переворот как будто никто и не вспоминал. Жизнь текла своим чередом, размеренно и неторопливо. Все казалось мирным и привычным – только казалось.
На крошечной вытянутой площади тремя зданиями выше дома Ле, как и раньше, торговали фруктами и зеленью. Под вечер, покончив с иной домашней работой, хозяйки брали плетеные корзины и отправлялись закупать припасы на завтра. Женщины и девушки важно переходили от прилавка к прилавку, со знанием дела ощупывая помидоры и проверяя яблоки на крепость, то и дело перекидываясь словечком со случайно встреченной соседкой или знакомой торговкой. К тому же здесь никто не мог лишить их удовольствия поторговаться.
- Да ведь этот лук лежалый у вас, - то и дело слышалось откуда-нибудь. – Да ему красная цена…
- Неужели это последние? – огорчался другой голос с противоположной стороны. – Может, найдете еще хотя бы полдесятка?
Ле заслушался щебетом прекрасных дам, таким умиротворяющим и домашним, и вдруг заметил Фемто. Тот вышел было из бокового переулка, но, поколебавшись секунду, повернул назад.
Толпа, осенило Ле, слишком много народу! Если он попробует пересечь площадь, то непременно заденет кого-нибудь, нечаянно толкнет или еще как-нибудь коснется. Он не желает передавать свое проклятие кому бы то ни было еще. Интересно, что он предпринимал в связи с этим, пробираясь к воротам, где не задеть никого было невозможно?
Наверное, надеялся, что плащ защитит ни в чем не повинных незнакомцев. Ткань иногда спасает, пусть крайне редко.
Вдруг Ле посетила незваная страшная мысль. Ведь если в толпу, где собрались сотни человек, попадет всего один проклятый, это будет катастрофой. От него проклятие, пусть без злого умысла, передастся десятку человек, и еще десятку – от каждого из них, и не подозревающих, что прокляты…
И ведь именно так зачастую и происходит – зараженный, который еще не обнаружил страшной метки, обнимает друзей, жмет руки знакомым, целует детей. И получается, что в любой момент времени никто не застрахован от того, чтобы стать агнцем на заклание на алтаре Богини.
