- Но он-то не сдался, - напомнил он сам себе, вылезая из щели между домами. – Как бы то ни было, я должен быть там.
Диск солнца коснулся горизонта самым краешком. Неторопливые теплые блики скользили по черепице крыш. Отсюда, сверху, когда выше лишь Храм, можно было увидеть весь город, мирно греющийся жарким летним вечером, словно огромный старый кот, разлегшийся посреди дикого леса. А если присмотреться, то покажется, что далеко-далеко на западе, прямо там, где солнце готовится кануть за край земли, можно разглядеть блестящую, как слюда, полоску моря.
Вообще, у этого храма паперти не было предусмотрено. Не хватало еще только, чтобы перед самым входом в дом Богини на этой грязной, грешной земле толпились нищие с протянутыми руками. Они же сведут на нет всю эстетику! Время от времени тех оборванцев, которые все же пришли, прогоняли младшие священнослужители. Еще в их обязанности входило подметать лестницу и подливать масло в лампады. Без таких людей ничего не работает.
Ее прогоняли, но она снова возвращалась – измученная, тощая женщина с грудным ребенком на руках, возможно, когда-то хорошенькая, но теперь просто безмерно усталая. Осторожно оглядываясь в поисках ярких мантий своих гонителей и не обнаруживая их, она подходила, садилась на ступеньки и, покачивая дитя, принималась жалобно и протяжно молить проходящих, равнодушных и холодных, о монетке, мелкой жалкой монетке и ни о чем больше.
Каково, должно быть, было ее удивление, когда прямо рядом с ней упал тяжелый мешочек, звякнувший так, как могут звенеть только деньги.
Фемто даже не взглянул на ту, кого облагодетельствовал, сосредоточенно преодолевая ступеньку за ступенькой в бесконечном подъеме. Что теперь гнало его вперед? Надежда, не желающая умирать? Страх, сводящий с ума?
Ле ждал, спрятавшись за внутренней колонной, широкой, как столетний дуб. Он поднялся по другой лестнице – у каждой стены, вернее, у каждой колоннады, заменяющей стену, была своя.
Внутри Храм выглядел почти так же, как и снаружи – огромное количество очень белого, неестественно белого мрамора и никаких украшений. Люди беспрестанно приходили и уходили. Кто-то стоял на коленях, шевеля губами в беззвучной молитве, кто-то просто стоял.
Местный священник прошел было мимо Ле, недоумевая, что этот робкий прихожанин делает в своем укрытии, и встал как вкопанный, увидев форму его ушей. Видно, такой наглости никто не ожидал – чтобы враг Богини заявился прямо к ней домой, слыхано ли? Но враг одарил его мимолетным взглядом и приложил палец к губам, призывая к тишине, и служитель, с трудом заставив себя перестать пялиться, немного нервно пошел дальше своей дорогой, гадая, не привиделось ли ему. Может, это было знаменье?
Одеяние священника было ярко-желтым. Цвет солнца, вспомнил Ле, солнца, дарующего жизнь. Цвет радости. Цвет волос Богини.
Воцарилась тишина. Она появилась не оттого, что все разом замолчали – скорее, наоборот, каждый оборвал себя на полуслове из-за пришествия этой плотной, тяжелой тишины.
В проеме главного входа, держась за край прекрасного стрельчатого портала, стоял Фемто – хрупкая темная фигурка на фоне алого неба.
Он медленно-медленно поднял руку, и капюшон упал назад. Сложно было сказать, что выражает тонкое темнокожее лицо.
Когда он двинулся и пошел, прихожане, как завороженные, расступились, чтобы дать ему дорогу, и виной тому был не страх. Он шел мучительно медленно, и его походка звучала как стук умирающего сердца: неровная и шаткая, с разными интервалами, и отчего-то сразу ясно, что любой удар может стать последним.
Он пересек огромную залу, словно вмиг опустевшую, ужасающе голую под высоким, как небо, сводом крыши, и упал на колени перед алтарем, склоняясь на согнутые локти, едва не касаясь лбом холодных плит пола.
Он молился камню. Молился монолитной плите серого с прожилками мрамора, служащего первобытным алтарем, невероятно могучим в своей простоте, молился статуе Богини, поражающей потрясающим сходством с моделью – вот только модель эта чаще усмехалась, чем улыбалась, и в ее позе никогда не сквозило такой величественной милости, затаившейся в мраморных складках струящихся одежд и протянутой изящной руке. Молился камню, заменяющему Богине сердце, который ничему не под силу растопить.
Ле смотрел на него, и его сердце, кажется, совсем не билось.
- Ну вот и все, - подвела итог Богиня. – В любом случае, это финал, что бы ни произошло дальше.
- А что будет дальше? – бесцветно поинтересовался Ле.
- Как это что? – Богиня удивленно вскинула брови. – Уговор есть уговор. Условия не выполнены.
- Это нечестно, - безнадежно возразил Ле. – Он сделал это только потому, что не хотел убивать других. Это нечестно.
Богиня презрительно фыркнула.
- Милый мой, - сказала она, - это пари, а не испытание на храбрость. С добродетелями тебе стоит обратиться к другому богу, вроде бы есть еще такие, кто ценит такие вещи.
- Что же ценишь ты? – устало проговорил Ле.
- Хорошее развлечение, - ответила Богиня. – Вы оба мне больше не интересны. Мы с тобой уже говорили об этом. Мальчишку убило человеколюбие.
