- А по-моему, его убила ты, - указал Ле.
Она вздохнула.
- Все зависит от постановки вопроса.
- Я просто пытаюсь зреть в корень.
Богиня помолчала немного.
- И все-таки это глупо, - промолвила она наконец. – Иные специально жмут руки врагам, или политикам, или первым встречным. Просто чтобы знать, что исчезают не в одиночестве. Раз уж ада им не видать, можно творить все, что хочется…
Значит, финал. Похоже на то.
Солнце село. Срок вышел. Условия не выполнены.
Вся соль в спорах с Богиней, он слишком поздно понял, заключается в том, что нет возможности попросить третью сторону рассудить здраво и беспристрастно.
Будь его необъяснимо живучая глупая надежда каким-нибудь аморфным зверьком, который еще пытается из последних сил трепыхать щупальцами, Богиня с удовольствием раздавила бы ее каблуком.
Де Фей умрет. Точнее, умрет – не то слово. Исчезнет, как будто его и не было никогда. Если бы его сбила телега или унесла эпидемия, он точно попал бы в рай. Дети всегда попадают.
А так…
Что ж, остается надеяться, Ле сможет как-то с этим жить.
По крайней мере, он точно сможет жить с этим первые полчаса. Пока не найдет веревку покрепче и подходящий крюк.
Насчет «жили долго и счастливо» никто ничего не обещал, а вот «умерли в один день» устроить гораздо легче.
- Расскажи мне, - попросил он, - что же все-таки есть в твоем аду? Говорят, там обитают все мыслимые кошмары.
- Именно, - кивнула Богиня. – Все мыслимые кошмары. То есть любой кошмар, который ты сможешь измыслить, там обретает реальность. Персонально для тебя. Знаешь, я всегда придерживалась мнения, что нужно быть человеком, чтобы придумать что-нибудь по-настоящему мерзостное… Только вот, - добавила она сухо, - ты все равно туда не попадешь.
- Знаю, - отозвался Ле. – Я бы не спрашивал, если бы намеревался увидеть воочию.
- Ночь коротка, - заметила Богиня, глядя на беззвездное небо. – Поторопись, если хочешь успеть еще хоть что-то ему сказать.
Ле словно очнулся от забытья.
По крыше нещадно хлестал жестокий, безудержный ливень. Так вот почему днем стояла такая духота. И когда только успели набежать тучи? Впрочем, чтобы затмить безмятежность луны, многого не нужно.
Зала опустела. Мрамор совсем не прогревался за день и не мог отдавать накопленное тепло. Холод пробирал до костей, заползал под кожу, заставляя мысли становиться вялыми и медленными. Дыхание еще в горле застывало облачками колючего пара.
Было светло – от лампад ли и факелов, от белого ли сияния, излучаемого безразличным камнем?
Фемто лежал на полу. Его светлый плащ полукругом разметался по каменным плитам, и Ле без удивления увидел, что узкие ступни в открытых сандалиях тоже оплели черные узоры. Еще немного, буквально пара минут, и концы изломанных, острых линий доползут до кончиков пальцев, и тогда…
Ночь коротка.
Но разбудить его сейчас будет так же жестоко, как ночь назад.
Да и что он может ему сказать? «Мы хотя бы попытались»? «У тебя почти получилось, и ты ни в чем не виноват»?
Потому что это он, Ле, был виноват, он и только он, всецело. Виноват в том, что недоглядел, виноват в том, что наобещал с три короба, подарил призрак ложной надежды, растаявший, как туман поутру, виноват в том, что не сумел победить все зло этого мира. Тот факт, что этого зла просто неожиданно оказалось больше, чем виделось, его не извиняет.
В любом случае, попробовать стоило. У них ведь действительно почти получилось.
Если бы хоть иногда справедливость торжествовала, они бы победили. Но это слабое утешение.
Куда реальнее сейчас казалась робкая надежда на то, что растяжимость времени отступит, и то, что должно произойти, произойдет быстро. В конце концов, в погоне за светлячком надежды, обернувшимся болотным огоньком и заведшим обоих в чащу, они хотя бы скоротали время.
Сколько Фемто прошел пешком, без сна и передышек, один на один со своими мыслями, способными мучить страшнее, чем сотня самых зверских палачей? Он, должно быть, чудовищно устал.
И как знать, может быть, если слухи преувеличивают, а сны – это всего лишь сны…
Как знать, вдруг, если то, что его ждет – действительно всего лишь растворение в Абсолюте, он так никогда и не узнает, что у них не вышло, ничего не почувствует, если не разбудить его сейчас?
Ле тихонько присел рядом, без тени благоговейного трепета облокотившись спиной об алтарный камень, и, с величайшей осторожностью приподняв голову Фемто, переложил ее себе на колени. Мелкий не открыл глаз, лишь перевернулся на бок да подтянул колени к груди.
Дождь барабанил по крыше. Должно быть, улицы нынче выглядят как настоящие водопады… Ле чувствовал, как камень передает его телу свой цепенящий холод. И еще он чувствовал, что тоже безумно, безумно устал.
- Идиот! – с досадой воскликнула Богиня, и из-за какого-то судорожного, испуганного излома ее алых губ Ле на мгновение показалось, что она сейчас его ударит. – Ты вообще думаешь, что творишь?
Ле смерил ее непонимающим взглядом, потом случайно посмотрел на свои ладони и вяло выругался.
На них, на каждой свое, чернело клеймо проклятия – неровный круг с кривоватым ромбом внутри.
