Я ощущала лавину его эмоций и задавалась вопросом, сколько усилий он прилагает, чтобы их удержать. Видела их в глазах, и что-то в них промелькнуло, что-то такое, что бы без метки я пропустила.
— Ты уже знал, кто я! — Ахнула я.
Но он ничего не отвечал, а продолжал сверлить взглядом, расплываясь в слегка жуткой улыбке.
— Жаль, ты тогда сбежала от меня, — наконец, он оттолкнулся от подлокотников, оставляя мне мнимое ощущение свободы и личного пространства, — из нас бы вышел неплохой тандем.
— Ты вообще уезжал из города?
— Нет.
— И Фаркас в сговоре?
— Ощущаешь себя преданной?
— А Женек? Где он вообще?
— Он тебя продал за три пирожка с говяжьими легкими.
— Пьетро здесь? — Только она готовила те самые пирожки с легкими, за которые и я бы продала своего брата. — И она тоже?
— Что — тоже? Тоже осталась верна своему слову и решила включить мозги, понимая, насколько это все серьезно? Ты пришла на бал ко всему честному народу, приковывая к себе внимание десятков людей, в том числе и Варнила, кто со своим отцом на все пойдет, чтобы открутить твою хорошенькую головку, зная, на что ты способна со своими знаниями хаосгосского.
Я приготовила еще с десяток необоснованных обвинений в адрес Гончего и его неуравновешенного характера, наводящего страх, но тут же захлопнулась, осознавая одну простую истину, — я действительно идиотка. Как я могла забыть о Варниле? Его люди вполне могли донести до него описание моей внешности. И подошел на балу он один из первых.
— Дошло, наконец. А теперь, Мышка, сиди здесь максимально тихо, пока я улажу нездоровый интерес вокруг твоей загадочной особы, наделавшей столько шума.
— Мне опять становиться кошкой? — Эта перспектива казалась не такой уж и безумной. В теле кошки я чувствовала немного поувереннее.
— Нет уж. Мне нравится с тобой разговаривать, — издевательски протянул он.
— Если бы не твой ядовитый тон, я бы даже поверила, — огрызнулась в ответ.
Гончий уже направлялся к выходу, даже не сомневаясь, что я последую его приказу оставаться в его покоях, как остановился и задумчиво произнес:
— Не стоит радоваться раньше времени, Мышка. Я с тобой еще не закончил, — и просто вышел.
Напряжение, сдавливающее горло, начало отступать, но зашкаливающие эмоции все-таки требовали найти выход.
— Я не Мышка, — пнула я ни в чем неповинный мягкий диван.
И, кажется, раньше я точно не была такой нервной. И смелой.
Злилась я долго: на себя, на Гончего, на судьбу, на Женька, на Пьетро, потом опять на себя. В шикарных покоях королевского дворца я успела отпинать не один предмет интерьера.
Гончий еще и людей из своей гвардии приставил снаружи, следить за мной. Конечно, как мне теперь доверять. Я по разговору слышала, как он отдал приказ никого не впускать и никого не выпускать: ни человека, ни птицу, ни животное.
Даже Женек виновато потоптался за окном, прокаркал извинение и полетел по своим вороньим делам. Или доедать свои тридцать серебряников в виде трех пирожков.
Есть и мне захотелось.
И с Зариной поговорить захотелось. Необычная у нее реакция была на балу. Видимо, сестренка понимает, что влипла по самое не хочу, пытается выбраться из ситуации, выиграть время, надела маску, только… Только как ее вытащить? Гончий сейчас просто не сможет помочь. Весь мир держится на соплях, даже я понимаю, какой катастрофой обойдется вмешательство Гончего. Он же — правая рука короля.
За этот день я успела стать человеком, а потом накал переживаний и бесконечная череда невеселых мыслей вконец сморили меня.
Я уснула в постели Гончего, даже не сняв платья, зато укутавшись в одеяло по самый нос, будто пытаясь оградиться от всего этого злосчастного мира.
А вот проснулась от прикосновений крепких рук, которые шарились по моему лицу:
— Я понимаю, что ты привык уже распускать руки, — сонно пробормотала я Гончему, — но сейчас обстоятельства не те.
Вместо уже привычного насмешливого голоса раздался какой-то странный смешок, мгновенно сметая всю сонливость.
— Кто вы такой? — Лица было не разглядеть из-за низко накинутого капюшона, вот только серый балахон ничего хорошего не предвещал.
Мне затолкали в рот сымпровизированный кляп из шейного платка Гончего. Мыслительные процессы впали в ступор, но включились самые базовые инстинкты самосохранения: брыкаться и царапаться. И это было не самое разумное решение. Кто ж знал, что с кляпом во рту так тяжело дышать?
Мои попытки оказать сопротивление были нагло пресечены каким-то порошком в нос, а потом темнота.
Приходила в себя я достаточно долго. Казалось, будто я слышу голос мамы, а потом тети Нюры, а потом темнота. Темнота сменялась вспышками света и головной болью от лежания на чем-то очень холодном и твердом. А еще, кажется, я отлежала себе руку.
В очередной раз, услышав голос, я предприняла все силы, чтобы сосредоточиться на нем, даже без способности разлепить свинцовые веки.
— Зарина? — Образ сестры, склонившейся надо мной, был окутан дымкой — протяну руку, и она исчезнет.
Хороший порошок, забористый, даже галлюцинации начались.
— Мелкая, — всхлипнул призрак Зарины, — чем ты думала, когда ввязалась во все это?