Тяжелая дверь за спиной захлопнулась, послышался скрипучий звук засова.
Интересно, а здесь крысы есть? В такой темноте и не увидишь.
В келье не было ни лежака, ни стула. Да и места, чтобы хоть какую-то мебель поставить, тоже не было. Здесь даже не получится лечь на полу, попросту не помещусь.
Где бы взять стойкости? На сколько они меня здесь оставят? Обычно мы не задерживались на одном месте больше трех дней. Утром сто процентов должны выпустить, ночь я точно смогу простоять, сесть вряд ли получится.
Спустя, наверное, вечность, стоять было уже невыносимо. Ноги тряслись от непреходящих судорог, от холода становилось буквально больно.
Кое-как удалось полусесть, полулечь, свернувшись калачиком, но вскоре до меня дошло, какую ошибку я допустила.
Холодный, скользкий пол сковал все тело. Хотела бы встать обратно, но уже не было сил, я просто застряла.
Стены давили со всех сторон, хоть я их и не видела.
Я не позволяла себе плакать при жрецах. Чисто из гордости. Да, слезы часто катились сами по себе, но я их прятала. Казалось, если я покажу им свою слабость, что-то во мне сломается. Но тут я не выдержала, просто разрыдалась. Руки уже сковало от холода, грязные волосы застилали такое же лицо, а я не могла даже вытереть струящиеся слезы, попадающие в нос.
Ну почему меня не могут найти? Почему я еще на что-то надеюсь? А если Зарине не удалось сбежать?
Эта мысль заставила окаменеть.
Что, если жрецы догнали ее, а нас просто разделили?
И почему меня вообще никто не ищет? Просто не знают, где искать?
С Женьком тоже могло что-то случиться, и он не смог рассказать Гончему, что меня прячут в старых храмах Хаоса.
От этих мыслей сковала обреченность, высушивающая слезы. Именно в этот момент я услышала чьи-то шаги.
Не такие, как у храмовников, а аккуратные, крадущиеся. А потом с обратной стороны загромыхал засов.
— Вот ты где, — облегченно выдохнул Гончий.
Я смотрела на него снизу вверх, лежа на полу.
Неужели он нашел меня? Я хотела его о чем-то спросить, но только беззвучно открывала рот, не чувствуя тела и очередных слез на лице.
Гончий наклонился ко мне, помогая подняться, а я до боли сжала его плечи онемевшими руками.
Как ему удалось найти меня?
Почему так долго?
— Ты совсем ослабла, — грустно произнес он, поддерживая меня за плечи. Стоять сама я уже не могла, — нам нужно уходить, быстро.
Я смотрела на его лицо в полутьме и не узнавала. Может, я опять сплю?
Но я чувствовала его, чувствовала резкую боль во всем теле при каждом шаге.
— Т-ты… ты нашел меня, — выдохнула я, разрыдавшись с новой силой.
— Конечно, нашел, — Гончий ласково убрал колтун из немытых волос с лица.
Мы выбрались по другой лестнице, не той, по которой меня вели вниз храмовники.
Оказывается, ночь еще только началась, я недолго мучилась в той камере.
Неужели этот кошмар закончился?
Вот уже и лошадь виднеется, только не Жук, а какая-то другая.
— Нет, — прошептала в ужасе я, увидев жрецов, которые не спеша приближались к нам, — нет, нет, нет.
Я попыталась отступить, убежать, но Гончий крепко держал меня за плечи.
Он дрожал. Никогда не видела, чтобы Гончий дрожал. Да и ласковым он со мной не был.
И этот запах от него…
Дрожь Гончего переросла в хохот, который подхватили другие храмовники. Наконец, он меня отпустил, и я упала на землю.
— Думала, он тебя ищет? — Смеялся не-Гончий, — его не волнует никто, кроме его сестры. Он не выберет тебя. Никогда.
Это было хуже маленькой камеры и голода.
В ту ночь, лжеГончий пришел в первый раз и в первый раз растоптал мою надежду.
С тех пор он еще приходил, также пытаясь спасти, а я также верила, каждый раз. Больнее всего было не от ужасных, кровоточащих ран на ногах, а от погибающей надежды.
Во снах он был другим, не таким, который приходил ко мне. Во снах он в отчаянии пытался что-то мне прокричать, а я его не слышала.
Я стала спать чаще, совсем как кошка, в слабой надежде, что в этот раз я разберу его слова.
Он что-то продолжал кричать, но ветер был громче.
В этот раз не-Гончий вновь пришел «спасать» меня. Как же хорошо, что сил настолько не осталось.
Человек, выдающий себя за Гончего, что-то ласково говорил, пытаясь увести из камеры.
— Ты не настоящий, — прошептала я.
— Полина, нам надо выбираться, — голос Гончего причинял боль.
— Ты никогда не называл меня Полиной…
В этот раз голос Гончего из сна был громче.
Впервые за много ночей я проснулась и судорожно вскочила на лежаке.
Он что-то говорил про какую-то эгиду.
Какова вероятность, что это не мое воспаленное подсознание, а настоящий Гончий что-то пытался мне сказать? Что-то важное.
Ведь он действительно мог меня искать все это время. Ведь слова храмовников могли быть ложью, чтобы меня сломать.
Они повторяли и повторяли, что я больше ему не нужна. Что, если бы хотел, он бы уже пришел.
Но… Эгида…
Что я знала об эгиде?
Это ведь была соломинка. У Гончего колдун ведь остался, они могли протянуть эту соломинку.
Эгида, эгида…
Была компания такая среди заказчиков, перевозками занималась. Но вряд ли Гончий говорил об этом. Он не знал моей прошлой жизни в другом мире. Он имел ввиду что-то другое.
Голова раскалывалась.