Гончего самого ощущение бессилия приводило в ярость. Он не мог перестать думать о Мышке, о том, как с ней обращаются, и о том, что он вообще не должен был допускать того, чтобы ее похищали. Забирали от него.
Любые идеи разбивались об реальность. Все зацепки приводили в никуда.
Он обязан был вернуть Мышку, плевать в качестве кого: человека или кошки, но она должна быть рядом. Но Гончий ничего не мог для этого сделать. Все его действия не приносили никакого результата.
— Возможно, я могу вам помочь, — как всегда учтивый лорд Колин появился на пороге его дома.
Зарина цела — это главное.
Она в безопасности.
Главное, что Зарина цела — единственная мысль, за которую мне удавалось цепляться. И откуда только у меня такое самопожертвование?
— Пошла! — Крикнул один из жрецов на старую клячу, к которой я была привязана.
Когда храмовники поняли, что их «великая жертва» сбежала не без моего участия, любви и дружеских отношений у нас не заладилось. Они мигом собрали манатки вместе со мной и покинули разрушенный храм.
С тех пор мы постоянно перемещались.
Один из жрецов как-то вечером положил передо мной Третью Книгу, но сделал это несколько резко, отчего трактат раскрылся в середине. Беглого взгляда мне хватило, чтобы решить, я ни за что и слова им не переведу.
Перевод, перевод, перевод…
Говорила мне Зарина поступать на бухгалтера…
В первый раз, когда я отказалась помогать им, меня просто лишили еды. Ну и ладно.
Вчера вечером у меня забрали ночной горшок. И это перетерпела.
В мрачном отупении я наблюдала за серым солнцем, виднеющимся в маленьком зарешеченном окошке. Этой ночью мне снился Гончий. Никогда его раньше не видела во снах, а с этими фанатиками сны и вовсе исчезли. Но вот увидела его.
Как всегда, мрачный и жесткий он стоял вдалеке. Я пыталась бежать к нему, но дорога становилась длиннее с каждым шагом. А я бежала и бежала, пока воздуха в легких не осталось, пока в груди не начало гореть. Кажется, я разрыдалась, упав на окровавленные колени, а Гончий все пытался и пытался мне что-то кричать, но рев вездесущего ветра уносил его слова прочь…
— Еда, — мне бросили миску с омерзительной похлебкой, которая перевернулась, расплескав все по грязному полу.
Храмовник просто улыбнулся, оставшись наблюдать, как я стану есть с пола наравне с крысами.
— Сам жри, — отвернулась обратно к холодному солнцу.
— Тебе лучше начинать работать с нами.
— Иначе что?
— Так долго ты не протянешь, — на бледном лице храмовника вновь появилась садистская улыбка, — и из нас никто не станет тебе помогать.
— Да пошли вы, — выплюнула я, — вы меня все равно не убьете.
Взбешенный храмовник подлетел ко мне и больно сжал пальцы на шее, заставляя подняться в неудобной позе ближе к его лицу.
— Неужели ты думаешь, что смерть — самое ужасное, что может с тобой случиться?
— А неужели вы, глупые болваны, думаете, что я хотя бы пальцем пошевелю ради ваших больных планов? — У меня получалось только хрипеть. Если он сдавит шею чуточку сильнее, я потеряю сознание.
Этот любил душить. Другой, который также приносил мне еду, любил хватать меня за волосы. А еще считают себя праведными. Сплошь какие-то безумцы с наклонностями социопатов.
Вскоре он вышел из камеры, оставив меня наедине с наглыми крысами, поедающими мой скудный обед.
На мне так и осталось некогда красивое, невесомое бальное платье, которое сейчас висело грязным, рваным тряпьем, нисколько не защищающим от вездесущего холода, пробирающего до костей.
Храмовникам нравилось за руки привязывать меня к лошади и заставлять все расстояние идти босиком по промозглой земле. Я сильно тормозила передвижение, но они не боялись быть обнаруженными из-за каких-то артефактов.
Сколько раз я мечтала найти их и уничтожить, чтобы меня, наконец, нашли, забрали в тепло.
Или превратиться обратно в кошку и бежать. Тогда бы меня им не удалось догнать.
Наш переход каждый раз занимал от силы дня два, но им даже этого хватало, чтобы спрятаться так, что никто не нашел.
Почему здесь так много руин?
Последний переход дался особенно тяжело. Ноги распухли и, кажется, я застудила какой-то нерв. Стопа болела, вызывая беззвучные слезы.
Я никогда не была сильной или, хотя бы, смелой. Храброй. Вся моя дерзость этим чудовищам была от злости и холода, но каждый раз сердце в щемящем страхе замирало, а что, если все станет еще хуже?
Что, если начать переводить? Найдут они тот источник силы, ну и что с того? Люди найдут, как остановить это безумие.
Каждый раз я была близка, чтобы согласиться. Тогда они дадут нормальную, горячую еду. Тогда я и сама буду в тепле.
Но каждый раз перед глазами вставал маленький мальчик, на чьих глазах убили его котенка, которого он храбро пытался защитить до самого конца.
Он ведь смог. И я смогу.
Тихий вечер наступил незаметно.
На этот раз храмовники пришли в паре и без еды.
Они молча подхватили меня под руки и потащили куда-то в недра руин, где было еще холоднее.
— Что здесь? — Хрипло спросила я, глядя в темноту маленькой кельи.
— Эту ночь ты проведешь здесь, — сильный толчок в спину, и я влетела в келью.