— Он действительно только подвез меня, — подала голос Агата.
Серп отмахнулся от неё как от крикливой болонки. Взмахом руки. Не удостоив даже толикой внимания.
Опять в ней поселилось это чувство стыда, что начало разрастаться в баре. Ведь Серп прав: приехала незнамо с кем, затемно, да ещё и после бара. Кошмар.
Но Агата заставила себя посмотреть на ситуацию иначе.
Конечно, тому же Серпу будет удобно, если его жена начнет шарахаться от любого мужика, опасаясь, что её уличат в чем-то грязном. Но нельзя путать белое и черное, нельзя забывать, что верность — это не ходить вокруг мужа, будучи его покорной рабыней.
Они с Макаровым не сделали ничего плохого. Даже если учесть бар и коктейли — они просто пообщались. Раньше у Агаты были друзья (в том числе мужского пола), с которыми она могла поболтать по душам обо всём. После отъезда в дом Адронов всё изменилось. Она растеряла прошлые связи, ушла с головой в материнство.
Но это не означало, что она должна оправдываться за то, что просто доехала с кем-то в одном автомобиле. Это уже ни в какие ворота не лезет.
Что дальше: муж посадит её на цепь?!
— Серп, перестань, — твердо сказала женщина. — Ты зря горячишься.
— Не лезь не в свое дело, — приказал мужчина. — Дай нам поговорить.
Агата разозленно сжала кулаки. Он ей будет затыкать рот?..
— Вообще-то это как раз моё дело! Это меня ты постоянно пытаешься обвинить в какой-то гадости. А если бы меня таксист привез, с ним бы я тоже тебе изменяла?
— Но твой новый друг — не таксист. — Серп выдохнул и заговорил другим, спокойным тоном: — Ладно, ты права. Возможно, я перегнул палку. Проваливай, — приказал он Макарову. — Нам с Агатой нужно многое обсудить.
Илья внимательно глянул на Агату, словно спрашивая: я могу уехать, или лучше остаться?
Она кивнула. Всё нормально. С мужем они разберутся самостоятельно. Вроде он услышал её слова — значит, не всё потеряно.
Или так только кажется?
Когда клятва была принесена, Медея наконец смогла выдохнуть и расслабиться. Теперь Паук даже если захочет, не сможет ее выдать.
— Итак, теперь, когда между нами установилось полное доверие, расскажи мне про ситуацию подробнее. Я должен знать, что искать. — Вяземский кивнул на бессознательного Филиппа.
— Я уже говорила — он пытался убить себя, когда узнал, кто я такая. Я не позволила ему это сделать, и я хочу, чтобы, когда он очнулся, то не попытался сделать этого снова. — Медея скрестила руки на груди и поджала губы.
Еще немного, и она всё исправит. Всё снова будет как раньше.
— Есть два варианта, — качнул головой граф. — Стереть воспоминание о том, кто перед ним. Он очнется и ничего не будет знать о твоей… скажем так, профессиональной сфере. Или второй вариант, куда более сложный — попытаться изменить его отношение к тому, что ты — это ты.
— Есть возможность, что он сможет принять меня?
Медея на секунду представила, каково это. Филипп бы понял ее, не осуждал. Принял бы случившееся. Больше не придется скрывать от него правду. Он смирится с ней. Это было бы облегчением.
— Зависит от того, насколько глубоко спрятаны убеждения, толкнувшие его на эту койку. — Вяземский усмехнулся. — Ну и нужен ли он тебе будет, если изменится.
Медея уже собиралась возмутиться. Как это «не нужен»? Она за этим и пришла, чтобы Филиппа изменили.
Вопрос эхом отразился от ее сознания.
«…Нужен ли он тебе будет, если изменится…»
И она промолчала. Потому что не знала ответа. Потому что поняла, что хочет именно того Филиппа, что встречал ее дома, что готовил для нее, гулял с ней, рассказывал интересные истории… Изменить его — значило надругаться над чем-то идеальным.
— Ладно, давай начнем, а там посмотрим, — вздохнул Вяземский.
— Я… могу это видеть?
— Видеть и контролировать, ты хочешь сказать, — хмыкнул Паук, но, вопреки ее опасениям, не отказал, а напротив, протянул руку. — Без лишних комментариев. Помни — я дал клятву, и, что бы ни увидел, это останется между нами.
«Главное, чтобы ты это помнил, Паук», — мрачно подумала Медея и накрыла его ладонь своей.
Кошачье мурлыканье и бой барабанов. Словно кто-то рядом нашептывал сказку. В этой сказке был заколдованный принц и принцесса, оказавшаяся злой ведьмой.
Разворачивающаяся перед Медеей сцена была настолько реальной, что она решила, будто действительно перенеслась в прошлое, будто будущее еще не наступило.
— …Мирослава, нет… скажи, что это не правда. Это не ты, это не можешь быть ты! Ты мой прекрасный добрый ангел, я не верю, что это ты… Почему ты молчишь?
Они на маленькой кухне. Лицо Филиппа… такое родное, нежное, сейчас искривлено страданием, в глазах боль, которую он даже не пытается скрыть.
— Нет, нет, Филипп… это не правда… — начала было Медея, но ее перебил едкий жестокий голос. Ее собственный.
— Да. Это сделала я. Всю твою зазнавшуюся семейку отправила на тот свет. Потому что они это заслужили. Стоны, крики, страдания. Их было преступно мало. Они должны были мучиться гораздо дольше. Но я же добрый ангел, как ты и сказал. Я была милосердна. Управилась быстро.
— Нет, я не верю. — Парень пошатнулся, едва устояв на ногах. — Ты не могла. Ведь мы с тобой, ты и я…
