Он задыхался от волнения, язык не слушался, руки мелко тряслись.
— Ты и я — что? Тебя я сделала своим ручным песиком, который без моей команды даже голос не подает. Так что заканчивай истерику, песик, я не давала такой команды.
— Не слушай ее, Филипп. — Медея попыталась встать между прошлой собой и Филиппом, заставить ту, прошлую, замолчать. Но сцена никак не желала изменяться, она была соткана из дыма и света. С таким же точно результатом можно было бороться против тумана. — Она… я не это имела в виду. Прошу тебя…
На лице было мокро. Она порывисто стерла — что это? Кровь?
Но на ладонях была лишь влага. Неужели она… плачет?
— Я просил без лишних комментариев, — раздался спокойный голос над ухом. Настолько чуждый обстановке кухни в маленькой квартире, где они жили с Филиппом, что это мгновенно отрезвило.
«Это все не взаправду. Это прошлое. Прошлое, которое можно изменить», — напомнила себе Медея.
— Держи себя в руках. Посмотрим, насколько глубока проблема.
Кухня растаяла, подёрнувшись дымкой.
Они перенеслись на два года назад. Самое начало того, как Медея и Филипп начали жить вместе.
Парень еще слаб. Он с трудом передвигается по квартире, и она ругается на него за то, что пытается встать с кровати.
— Если ты свалишься и подохнешь, то, получается, я зря тратила на тебя столько времени, — шипит она. — И вообще, ты совершенно ничего не поел.
А она час времени убила на кухне, чтобы приготовить эту дурацкую кашу, а та еще, как назло, подгорела! Филиппу с его ранами нужна щадящая диета.
Медея помогает парню сесть и подносит к его рту ложку.
— Ммм… — Едва он берет ложку в рот, как тут же начинает морщиться.
— Что? Тебе больно? Снова открылись раны?
— Нет, не в этом дело… — Он делает над собой усилие и глотает содержимое ложки. — Мирослава, я не голодный, правда.
— Очевидно, что у тебя нет аппетита. Когда я бываю ранена, то тоже никогда не хочу есть. Но питание необходимо для восстановления, — менторским тоном начинает она, запинаясь, когда Филипп вдруг перехватывает ее руку.
— И часто ты бываешь ранена?
Она на мгновение теряется, сбивается с мысли. Как часто? Какой странный вопрос. Будто она считает или ведет статистику. За свою жизнь она настолько привыкла к травмам, что скорее заметит, когда у нее ничего не болит, чем наоборот.
— Ешь давай. — Рассердившись больше на себя, чем на него, она зачерпывает еще одну ложку и снова пихает парню. — Я свою порцию уже съела.
— Съела? Ты такое любишь? — Она никак не могла понять, на что он всё намекает.
— Что значит — люблю, не люблю? Еда — это лишь средство выжить. Раньше и помоями приходилось питаться. О чем ты вообще говоришь?
Филипп на мгновение опешил, глаза округлились, остекленели. Они смотрели друг на друга в немой тишине, пока уголки губ парня вдруг не дрогнули. И он не спросил тихо, с каким-то непонятным ей трепетом:
— Мирослава, а давай с завтрашнего дня я буду готовить? Хорошо?
И снова воспоминание меркнет.
