Теперь они оба сидят на траве на набережной. Это был первый раз, когда она разрешила Филиппу выйти из квартиры. Они оба под оборотным зельем.
И если Филиппа она прятала от окружающих, то свою внешность, себя она прятала от самого Филиппа.
Она боялась, что кто-нибудь узнает ее и обратится как к Медее.
Филипп рассказывает ей о памятниках архитектуры на противоположном берегу, о том, как раньше по реке проходили корабли с заряженными пушками.
— Ты меня не слушаешь, — вдруг обрывает свою речь он и при этом улыбается.
— Нет, я слушаю. Продолжай, — протестует Медея. На самом деле смысл фраз ускользает от нее тотчас, как Филипп произносит следующие, но ей нравится вот так сидеть рядом с ним. Нравится тембр его голоса. И то, что он рядом.
Нравится то, что они оба на улице и она может не прятать от него спину. Пока ее тайна надежно сокрыта — ей не надо его бояться. Ожидать подвоха.
Вот только стоит об этом подумать, как Филипп вдруг касается руками ее шеи.
Инстинкты срабатывают прежде, чем она успевает осмыслить. Адреналин бьёт в кровь.
Кинжал моментально оказывается в ее руке, а она сама нависает над парнем, прижимая его к земле, уперев острое лезвие ему в шею.
— Ты пытался задушить меня?! — выплевывает она, чеканя каждое слово.
— Что? Мирослава, успокойся, я всего лишь хотел обнять тебя. — Филипп смотрит на нее снизу-вверх большими щенячьими глазами.
Медея ослабляет хватку, но кинжал убирать не спешит.
— Тебя что, никто никогда не обнимал? — Он вскидывает брови, рот приоткрывается от удивления, а она настолько растеряна, что не находит ничего лучше, чем побыстрее отодвинуться, пряча подальше кинжал. — Мирослава?
Филипп не намерен сдаваться.
— Что тебе? — грубо бросает она.
— Можно… я тебя обниму? — На этот раз он терпеливо ждет ответа, а не лезет с инициативой.
— Зачем? — Она скрещивает на груди руки и вскидывает голову, прямо глядя ему в глаза. Пусть не думает, что она боится!
— Люди обнимаются, потому что это приятно. Это дает чувство поддержки. Показывает, что ты не один, — он говорит все это, словно объясняет маленькому ребенку, что только еще сильнее злит Медею.
— Люди любят обманывать сами себя, — хлестко и уничижительно. — Они приходят в этот мир и уходят поодиночке, а всё остальное — сказочки для трусов.
— Ты просто не хочешь признаваться, что никогда ни с кем не обнималась. Вот и плетешь сейчас всякое, — провокационно ухмыляется Филипп, не поддаваясь на ее нарочитую грубость.
