– Лемми, Лемми… – умоляющим голосом говорю я и вдруг… понимаю, что единственная не заметила, что у нас гость.
В дверях стоит, прищурившись в темноте, директор Харрисон в одном из своих пяти костюмов.
– Мисс Дэниэлс? – говорит он, вероятно уже не в первый раз.
– Мы должны вызвать… это необходимо… – бормочу я, но он еще не увидел изображения на экране и уже на свой манер отступает в сторону, чтобы представить…
Баннера.
Баннер стреляет в меня глазами, потом переводит взгляд в коридор, в котором стоит.
Сердце падает у меня в груди.
Я покачиваю головой, но адресую это не ему, это просто крохотные, почти незаметные движения, но понятные для тех, кто вместе спасся при пожаре.
Баннер в ответ поводит одним плечом, может быть на сотую долю дюйма.
Он в последнее время носит жесткую ковбойскую шляпу коричневого цвета, приложение к его форменной рубашке, покрой которой не менялся с 1962 года. Теперь он держит шляпу за поля, словно выказывая уважение к этим… м-м-м… священным коридорам знания.
– Нет, – говорю я ему, внезапно чувствуя, как жжет у меня глаза. – Этого не… это невозможно…
– М-м-м, – говорит он, как бы кивая мне – приглашает поговорить не в столь многолюдном месте. Так как я уверена, он думает, что на сей раз это не кто-то из тех, кого мы знаем, а может быть, кто-то из тех, кто может слышать наши голоса.
Но это невозможно.
Я пытаюсь представить себе, как Джен крутит голову Хетти, пока та не отламывается. Джей Ти швыряет Пола с такой силой, что тот насаживается на тупой корень. Лемми стоит на плотине до или после и, кинув окурок с сухой стороны плотины, разворачивается, пока тот еще не долетел до воды.
– Вы любите страшные фильмы? – спрашивает кто-то у меня за спиной не через преобразователь голоса, а все с тем же убийственным смешком, который говорит о том, что игра здесь только начинается.
– Нет, мы не закончили, нам еще нужно… – Я все еще пытаюсь разглядеть в полутьме часы на стене, потому что если уж я вынуждена делать это и находиться здесь, если я могу просто длить и длить это, то… тогда мне не придется быть свидетелем того, ради чего здесь объявился Баннер.
Что бы тут ни затевалось на сей раз.
То, что уже обнаружил дрон Лемми.
– Я понял, мисс Дэниэлс, – говорит Харрисон, но, когда он пытается встать перед классом, Лемми не освобождает для него место.
–
Но Лемми наплевать. Впрочем, он переводит взгляд на меня.
Я киваю, мол, все в порядке, все хорошо, мы… мы в Пруфроке, ты разве забыл? Разве твоя мать не прятала тебя в кладовке с оборудованием для дайвинга на другой яхте, а потом разве она не наводила на Рекса Аллена ружье для подводной охоты, когда тот открыл дверь, потому что любому, кто посягал на ее прекрасного мальчика, предстояло сначала одолеть все ее сто шестьдесят сантиметров?
Но матерей мерят не ростом. Их измеряют яростью.
Лемми отступает в сторону, позволяя Харрисону перенять у меня мой класс.
Направляясь к двери, я оглядываюсь на класс, словно прощаюсь с ними, извиняюсь перед ними, делаю последний их снимок, который может стоить всего мира, а свет проектора запечатлевает на сетчатках моих глаз это изображение Хетти и Пола.
Я поднимаю руку, чтобы защитить глаза, и…
Я все еще держу в руке две те клейкие записочки, что взяла со стульев Хетти и Пола.
– Что? – говорит Баннер, и пальцы его правой руки раздвигаются, готовясь, если понадобится, схватить пистолет, потому что Джейд, неизменная девушка плача в слэшере, насторожилась, почувствовав какую-то угрозу.
– Нет, – отрицательно покачиваю головой я, – ничего, – и мну записочки, превращаю их в шарики для мусорного ведра.
На одной написано «Кейси», на другой – «Стив».
Кейси, которая была выпотрошена и повешена на детских качелях, Стив, которого привязали к стулу в школьной куртке и тоже выпотрошили.
– Так на чем мы остановились? – спрашивает Харрисон у класса за моей спиной.
«На Пруфроке», – говорю я ему, мистер Холмс.
Пруфрок. За день до Хеллоуина.
Когда монстры выходят поиграть.
