После фото Рекса Аллена и Фрэнси тут есть фотографии крупным планом обычно с приложенной линейкой, чтобы были ясны размеры. Номерной знак и идентификационный номер «Бронко», один бог знает зачем, может быть, для того, чтобы улики не вызывали ни малейшего сомнения, чтобы соответствовали каким-нибудь документам, я этого не знаю. Пряжка ремня безопасности Аллена все еще в защелке. Отвислая челюсть Фрэнси и кожа лица, на которой и висит челюсть. Полицейская рация. Счетчик пробега, рядом с ним все та же линейка. Пятна масла или черной краски на снегу и… обледенелый белый след… босой ноги?
Я извлекаю эту фотографию из папки, проверяю, не смотрит ли Эди в мою сторону, вглядываюсь в снимок.
Мороз далеко не лютый, но все же кто ходит босиком в октябре на высоте восемь тысяч футов?
Рядом с этим отпечатком тоже лежит линейка. Длина стопы около десяти дюймов.
Мне это почти ничего не говорит.
Я начинаю засовывать эту фотографию на ее место, но вдруг чувствую, что не могу с ней расстаться.
– В жопу! – говорю я и вытаскиваю верхний ящик из стола Баннера.
В нем лежит деревянная линейка – она лежит там, вероятно, со времен Дона Чэмберса. Но дюймы всегда остаются дюймами.
Я вытаскиваю ногу из тюрьмы ее туфли на высоких каблуках, опускаю линейку на сиденье и ставлю ногу рядом с ней.
Чуть-чуть не хватает до десяти дюймов. А большинство моих туфель имеет размер 8,5 дюйма.
Означает ли это, что на фотографии отпечаток женской стопы?
– Чьей? – говорю я, возвращаясь в начало отчета.
– Чьей, – повторяет Эди, маленькая совка, не отрываясь от своего занятия.
Я смотрю мимо нее в окно.
Огонь представляет собой длинного оранжевого червя, ползущего по вершинам деревьев.
Это может стать нашим концом, верно? Неплохо пожили, но времени прошло многовато – земле пора встряхнуться, освободиться от нас. Глен Хендерсон и Тобиас Голдинг никогда не должны были заявляться сюда в поисках руды, плотину никогда не следовало строить. Никогда не следовало позволять речке Индиан затапливать долину.
Мой отец никогда не должен был смотреть над костром на мою мать, а потом брать ее за руку и уводить в один из домиков в Кровавом Лагере, чтобы зачать там сердитую маленькую девочку, которая уже к семнадцати годам успела израсходовать столько подводки для глаз, сколько другие не расходуют за всю жизнь.
Но Шарона говорит, что я не должна себе позволять думать о такой херне.
Что случилось, то случилось, а раздумья о том, что события могли бы развиваться иначе, только наводят на мысль, что все пошло не так, как должно было бы пойти. Нет никакого другого пути «лучше», настаивает она своим мягким, утешительным, сочувственным тоном.
Такие слова говорят те, кто вырастает в такой атмосфере, в какой выросла она.
– Должно быть мило, – говорю я ей, переводя глаза на Эди, потому что не хочу, чтобы она подражала моему тону, заражалась моей горечью.
Она вся погрузилась в рисование.
Я начинаю закрывать папку, чтобы положить ее туда, где она лежала, а могла бы делать вид, что ничего не знаю, вернуться к своим обязанностям учителя истории, но… я ведь еще просмотрела не все фотографии. Мое наказание еще не закончилось. И каким бы глупым это ни казалось, я чувствую себя так, будто я в долгу перед этими фотографиями. Словно я совершу несправедливость, если не просмотрю их. Оставлю какую-то их часть на морозе.
Будучи девочкой, которую и саму оставили на морозе и которая чуть не умерла от этого, я достаю фотографию с отпечатком стопы, будучи уверена, что под ней будет лежать фотография с отпечатком другой ноги.
Это тело номер три.
Я резко втягиваю в себя воздух.
Это тело было мертво задолго до Аллена и Фрэнси, это видно по тому, как оно отощало, как разложилось.
И все же как сочетается эта чернота с белым следом на другой фотографии? Ведь это след от него… от этого тела, верно? Не след, а чернота, которая, как я думаю, происходит из крови… или из испортившейся бальзамирующей жидкости?
Произнеси уже, наконец, это слово, Джейд:
Я захлопываю папку, отталкиваю ее от себя.
Но я понимаю, конечно, что должна броситься за ней, схватить ее, не дать ей упасть на пол, чтобы Эди не дай бог не увидела эти мертвые лица, вспоротые грудные клетки, обезглавленных зомби.
Я хватаю папку.
Эди и бровью не ведет. Тетя Джейд опять сходит с ума – дело привычное.
Я стою так, будто все мои движения не случайны, выравниваю папку на столе и аккуратно кладу ее на стопку справа от календаря, подальше от дивана.
И в этот момент я вижу, что написано на другой папке, которая была той самой папкой, пока по электронной почте не пришло анонимное письмо от Лемми.
На ярлычке этой папки одними массивными прописными буквами напечатано: Тифф хорошо ведет дела.
«Пятница 13-е».
Я с трудом сглатываю слюну, звук громко отдается в моих ушах.
