– Нам нужно уходить отсюда! – кричит Баннер, четко артикулируя звуки, потому что на Балти нет наушников и в данную минуту он, возможно, глух.
– Но я уже почти свалил его, – говорит Балти со своим странным акцентом, который подпитывается из целого штабеля кириллических букв.
– Немедленно! – говорит Брайан и кивает бригаде из трех человек, спиливающих очень большую сосну. Задержав на мне взгляд – чувак, у меня что, паук из прыща ползет? – Балти делает несколько шагов вперед, посмотреть, что имеет в виду Баннер.
Именно в этот момент двое из трех пильщиков пропиливают остатки ствола. Тот, на котором шлем электросварщика, широко раскидывает руки и тут же отступает назад, словно признает свое поражение, но другой, как очень голодный бегемот, вероятно говорит себе, что уже почти все, уже почти все.
Но тут цепь его пилы задевает цепь другой, и та срывается с зубчиков. Та бензопила выключена, так что беды в этом никакой, но когда первый мужик из осторожности, перед тем как выключить свою пилу, поднимает ее вверх и отводит в сторону, тоже ничего не происходит. И все в порядке, пока третий чувак, Алекс, я его только сейчас и узнала – он учится в моем классе, не закидывает это стрекочущее чудовище себе на правое плечо. Я бросаюсь вперед, чтобы остановить его, хотя уже понимаю, что опоздала. Баннер хватает меня рукой за плечо и оттягивает назад.
Бензопила с грохотом опускается, врезается в шею Алекса, разбрызгивает кровь по его одежде в опилках, а тот, который вроде бы решил сдаться, отталкивает первого в сторону с такой силой, что маску сварщика на его лице перекашивает.
Но я не смотрю на их чудовищно-драматическое падение.
Я смотрю только на Алекса.
Он упал на колени и теперь даже не кричит, он все еще пытается осознать, что такое происходит в реальности. И с ним.
Он поднимает левую руку, пытается остановить кровь, но от этого движения начинает отваливаться его правая рука, а с ней и плечо, и я могу поклясться, что его вспоротые кровеносные сосуды изворачиваются, точно как «Нечто».
Я бросаюсь от Баннера к Алексу, опускаюсь на колени, чтобы притянуть его к себе, не дать распасться. Заталкиваю его руку и плечо на место, и на миг мне открывается зрелище чего-то безупречно белого, и я понимаю, что это шаровой сустав, и мне приходится втянуть носом воздух. Приток воздуха должен стереть это видение из моей головы – длиннейший из самых длинных эпизодов, – но уже поздно. Это видение переносит меня на четыре года назад, на скамью Мелани, когда Харди и я оба видели сферическую белизну вроде той, что открылась в пеньке шеи белого лося.
Сферическая белизна, которая в конце концов подняла голову так, что мы смогли увидеть холодные голубые глаза Мелани.
– Все в порядке, все в порядке… – говорю я, прижимая к себе Алекса. Это ложь, но ничего другого не скажешь.
Алекс дергается и дрожит в моих руках, и я еще сильнее сжимаю его, чтобы выдавить боль, забрать ее себе, облегчить ему уход.
Полминуты спустя я обнимаю мертвое уже тело школьника. И я не хочу плакать, но не могу сдержаться.
Я опускаю голову на его целое плечо и кричу, кричу, потому что это
Алекс, я не забуду, дружок. Ты был из тех, кто сидел в классе на первых столах и всегда испытывал отвращение к Предначертанию судьбы, к Орегонской тропе, к уничтожению индейцев, к тому, что Запад укрыт не асфальтом, а телами индейцев лакота, и пуэбло, и нез-персе, и шошоне, и навахо, и зуни, и апачи, и команчи, и пима, и пайюты, и кайова, и флатхеды, и кроу, и кер-д’ален.
И черноногие.
Но не эта.
Я еще крепче сжимаю Алекса в одном долгом прощальном объятии на тот случай, если огонек жизни еще мерцает в нем, а потом чувствую хорошо мне известный крепкий затхлый запах.
В очередной раз я оказываюсь в Терра-Нове вся в крови.
«Черт, я никогда не думала, что мне придется снова пережить все это, Алекс», – говорю я, обещая себе называть его по имени, почтить его.
По крайней мере, на сей раз я не в гробнице из мертвых лосей, говорю я себе. На сей раз все лоси бегут прочь, плывут, стараются держать носы над водой.
Как и все мы.
Баннер прикасается к моему плечу, и я наконец отпускаю Алекса.
Он клонится на бок, но в основном сохраняет сидячую позу, а я не могу не думать о том, кто придет за его телом. Вот только я очень надеюсь, что сюда доберется пожар и проводит его в последний путь.
– Он был… он был… – пытаюсь я объяснить Баннеру. – Мы должны сообщить его роди… – но Баннер показывает мне глазами в сторону.
Отец Алекса, я забыла, как его зовут, был здоровенным чуваком, его лицо, единственно чистая часть его тела, защищенная маской сварщика, она-то и принимала все опилки и выхлоп бензопилы на себя. И он, и тот, кого он пытался спасти, лежали на земле, пронзенные, и тот и другой, в грудь обломившейся веткой упавшего дерева.
Я оставляю попытки встать, снова падаю на колени.
Баннер подхватывает меня, держит так, будто я пушинка. Каждый мой фунт – это скорбь и жалость. Сколько еще человек умрет за Терра-Нову?
