Не двигаюсь. Где-то в вышине гудит самолет. Другой берег искрится, яркий свет проблескового маяка на Кэнада-Тауэре вспыхивает, гаснет, вспыхивает, гаснет. Мимо проплывает стайка лебедей. Они глядят в глубины. А после дружно собираются у стены, будто решив, что это место — место упокоения Хелен — самое подходящее для ночлега.
Наконец я отворачиваюсь. Когда иду по аллее, даже не смотрю направо-налево. Закатываю каталку через дверь в стене, через дворик — и в дом. Сворачиваю одеяло, сую в шкаф в прихожей. Складываю каталку, убираю обратно под лестницу. С этим все. Чувствую себя странно опустошенной, словно так и не дождалась заслуженных аплодисментов.
Уснуть сейчас точно не выйдет. Отчего-то сильно хочется взглянуть на дом Хелен и убедиться, бодрствует ли Мик после того звонка, ждет ли он жену домой или сдался и улегся спать.
Снова выхожу и спешу по аллее туда, где припарковала машину. До дома убитой совсем недалеко. Веду авто осторожно. Улицы пусты. В глаза будто песка насыпали — это от усталости. Оставляю железного коня на другой стороне улицы, у парка. Перехожу и быстро иду к воротам. Света в доме нет. Мик махнул рукой и отправился спать. Смотрю вверх на темные окна: за которыми ее спальня? Наверное, вон там, справа. Мик один в супружеской двуспальной кровати, надеется, что жена вот-вот вернется. Не подозревает, что место на кровати оставлено ею на веки вечные… Меня душат рыдания.
Пытаюсь уйти, да ноги не слушаются. О господи, господи, что я наделала? Прислоняюсь к столбу ворот, прижимаюсь головой к холодному бетону. Пару раз бьюсь об него лбом.
Наконец удается добрести до машины, и я быстро уезжаю домой. Открываю дверь в стене. Меня колотит. Сразу иду наверх, в музыкальную комнату. Я отчаянно нуждаюсь в Джезе.
Мальчик спит так тихо, что мне даже понадобилось время понять, что он жив. Откатился в дальний конец железной кровати — не дотянусь, не потревожив. Бочком, тихонько пристраиваюсь к парню, осторожно приподнимаю его волосы. Приникаю губами к ложбинке на загривке. С наслаждением вдыхаю носом острый запах его волос. Опускаю руку на заострившийся холмик тазовой кости мальчика. Он мой. Им не отнять его у меня. Я готова убить за него. Сейчас, зайдя так далеко, я сделаю все, чтобы удержать его, оставить со мной — навеки.
Вторник
Соня
Вот-вот начнет светать. Возвращаюсь в свою комнату. Сон побеждает меня. Пытаюсь бороться, но тело не повинуется. В итоге остается только сдаться.
Проснувшись наконец, первым слышу шумный плеск воды. Поток рушится с крыши, гудит в водосточных трубах, журчит и булькает вдоль сточных канав на аллее. Надеваю кимоно, подхожу к окну. Река — за полупрозрачной вуалью дождя. Отлив. Смотрю на бурую воду. Вдоль борта одной из барж расселись рядком чайки. Они прилетают сюда в шторм — считают, что за островами Шеппи и Кэнви река безопаснее.
Что-то оранжевое — там, на воде у одной из притопленных барж. Вздрагиваю. Юбка Хелен! Она всплыла, она вернулась обвинять: «Как ты могла сделать со мной такое? Я же была твоей подругой!» Закрываю глаза. Глубоко дышу. А когда открываю, вижу оранжевую пластиковую бочку из-под масла — из таких мы с Себом мастерили плот. Бросает то ли в жар, то ли в холод. Я заразилась от Джеза. Наверное, температура. Вот почему воспоминание такое яркое, острое, как жало, — такое близкое.
В ту ночь я отправилась выручать Себа. Гребла в сумерках сквозь завесу дождя, и сердце полнилось предвкушением и горячим желанием. Я взяла «Тамасу» — плот, который сконструировал Себ, а строили мы вместе. Резиновые покрышки, пластиковые бочки из-под масла, плавник, веревки, хозяйственные сумки и пакеты, набитые пенопластом с берега, — все это позволяло суденышку держаться на воде. Я отремонтировала «Тамасу» своими руками, без чьей-либо помощи, и, окончив ремонт, планировала поплыть за Себом. И вот, получив его письмо, я знаю точно: время пришло. Вытащила плот из-под угольного причала. Официальный спуск на воду мы устроим, когда парень вернется на этот берег. Ради такого события раздобудем бутылочку вина или сидра: банальная банка пива нас уже не устраивала.
Я пустилась в дорогу сразу же, как увидела сигналы его фонарика с Собачьего острова. После месяцев вынужденной разлуки мы наконец будем вместе. В крови бурлил адреналин, когда я отплывала. Выгребла из тени причала в бурный коричневый поток. Оказавшись на воде, ощутила энергию, какой не знала прежде. Казалось, я укрощу реку, подчиню ее! Прилив и безветрие — плыть было легко. Теперь-то понимаю: затишье было перед бурей. Я веслом направляла плот на противоположный берег. «Тамаса», по сравнению с нашими предыдущими вылазками, слушалась хорошо, шла плавно. От гордости так распирало, что я не обратила внимания на изменение погоды и что вода все прибывает, покрывает зеленую полосу точки прилива на стенах и хлещет на края пешеходных дорожек.
