Себ велел пригнать «Тамасу» — я ее пригнала. Я всегда его слушалась. И конечно, всегда жаждала его восхищения. И хотела доказать свое «родство» с рекой. Но если бы я получила это письмо, по-настоящему последнее, датированное пятым февраля, все пошло бы совсем иначе. Я была рабыней Себа. Была готова на все, чтобы сохранить его расположение. Но письмо я не получила и поэтому взяла плот.
Я прочла их оба, потом перечитала. И когда закончила, сумятица образов, обрушившаяся на меня с момента появления Джеза, вдруг обернулась их стройным порядком, как аккуратно подобранная Кит ниточка бус.
Вечер, когда я отправилась забирать Себа, возвращается ко мне поминутно, даже эпизоды, о которых я с тех пор не могу думать, — тот вечер обрушивается на меня, будто мощный прилив.
Как только я достигла другого берега, погода изменилась. Поднялся ветер, небо заволокли тучи. Подойти к сваям, чтобы пришвартоваться, не получалось. Безжалостные волны поднимали «Тамасу» и били о стены. С нашего берега прилетел дождь, струи хлестали меня по лицу и барабанили по пристани. Наконец удалось накинуть носовой фалинь на сваю и подтянуть плот. Я поднялась на деревянную пристань. Тучи тяжелые, значит стемнеет намного раньше обычного. Я никогда не видела реку такой бурной, шумной: грохот волн, скрипы цепей, стоны деревянного сооружения подо мной просто оглушали. Себ кричал на меня, но слов я не слышала. Смутно помню, что он, кажется, сердился и вовсе не был рад, как я надеялась. Он снова закричал, и я разобрала слова: «Нельзя терять ни минуты». Я ухватилась за мокрый фалинь. Себ прыгнул в «Тамасу», постоял в ней с минуту, пытаясь удержать равновесие. И тут накатилась высоченная волна с таким мощным ревом, что мы перестали слышать друг друга. За ней пришла другая, потом сразу еще и еще. Плот подбросило, как бумажный кораблик, и перевернуло. Я изо всех сил вцепилась в веревку, мокрую и скользкую, больно натиравшую ладони. Плот всплыл на поверхность, а Себ оказался в воде.
— Себ! — закричала я.
Волосы хлестнули меня по лицу, и ветер залепил ими глаза. Отбросить их я не могла, потому что держала веревку. Когда мне все же удалось стряхнуть прядь, Себ сделался едва различимым силуэтом в сумраке: бледный овал его лица появлялся и скрывался под водой, одной рукой парень цеплялся за «Тамасу», за ее жалкий пакет с пенопластом. Я вновь потянула за веревку, пытаясь подтащить плот ближе к берегу. Волны толкали его в другую сторону. Это было жуткое перетягивание каната, которое — я знала — я проиграю, как только начнут уставать руки.
— Помоги! — Только сейчас сквозь рев ветра и дождя его слова долетели до меня. — Не отпускай, Соня. Держи! Ради бога, держи!
Себа стало относить к клубку цепей и канатов под следующим рядом свай, я еще крепче сжала пальцы и потянула за веревку из последних сил.
Среда
Соня
— Я принесла, что ты просила.
— Дай-ка мне вон… — Мать тычет скрюченным пальцем в зеркало на прикроватной тумбочке.
Единственное, для чего мама никогда не будет слишком старой или больной, — тщеславие. Это придется делать мне — больше некому. В наше время у медсестер нет времени на такие простые вещи. На меня свалится все: помыть ей голову, постричь ногти, почистить зубы. Перспектива своеобразной близости — при том, как редко мы прикасались друг к другу в прежние времена. Мать трогательно дергает за длинный седой волос на подбородке и хмурится. Я тянусь за ее пинцетом. Стоит ли заводить разговор о письме? Пусть прошлое останется похороненным в старом сером ящике с документами: мы всегда молчаливо соглашались хоронить все, связанное с Себом.
Пудрю маме нос и румяню щеки точно так, как она делала это последние двадцать пять лет. Подношу зеркало. Старушка кивает. Наливаю ей стакан воды.
Кладу пакет со школьными рефератами на кровать матери. Рядом — чистое нижнее белье, запасная ночнушка, ее любимый ночной крем. Родительница смотрит на меня тускнеющим синим глазом. Мне кажется или ей стало хуже с моего последнего визита?
Наверное, ей осталось недолго. Я решаюсь:
— Мама, взгляни-ка.
Она несколько минут изучает письмо.
— Понимаешь, от кого оно?
— Это… Не надо, Соня, — просит она.
— Что значит «не надо»? Это от Себа, мама. Твоего сына.
Она молчит.
— А кому оно адресовано?
— Не вижу. Имя не разглядеть.
— Мне. Вот, смотри: «Соне». Это письмо от твоего сына твоей дочери.
Мать пристально глядит на меня, ее здоровый глаз расширяется от шока. Словно она только что все поняла.
— От моего брата мне, его сестренке. Только я не получила этого послания.
Замолкаю, изучая лицо родительницы, — уловила ли она в моих словах хоть крупицу смысла? Старушка пытается отвернуться.
— Я прочту его тебе.
