Словно лёгкой рукой разгоняя тучи, полыхая яркими языками рассветного пламени, языческое божество прогоняло мглу, смывало багровые реки крови, и Тор чувствовал, как его тело становилось лёгким, а разум чистым. Шёпот ветра, родной и знакомый, ласкал лицо, и Одинсон окончательно успокоился, проваливаясь в глубину своих тёмных воспоминаний. Только криков и боли больше не было.
Локи огладил бледное лицо охотника. Напряжение наконец отступило, наговор на курение подействовал. Тор всё ещё пытался ухватить его за руки, тянул к себе, словно не хотел отпускать нечто родное, рождённое во сне — призрачный фантом. Сердце гостя выровняло ритм и стало биться ровно. Лафейсон заботливо укрыл гостя тёплым одеялом, под которым обычно спал сам, уложил охотника в постель в одежде, сняв лишь обувь. До утра было ещё долго, а у мага из-за визита ночных гостей теперь прибавились лишние заботы.
Первым делом Локи убрал с пола кровь, иногда поглядывая на спящего Тора. Кот уже крутился у его ног, выпрашивая угощение, пришлось налить миску молока. Налакавшись вдоволь, мистический зверь хозяином прошёлся по избе, запрыгнул на постель и улёгся в ногах у Тора. Лафейсон покачал головой и ухмыльнулся. А котяра сыто мурлыкнул и скрутился клубком, пряча нос, предвещая приход зимы.
Локи Лафейсон был от природы очень чувствительным и сопереживающим ребёнком, свою силу он находил в слабости. Некогда он верил, что в извечной борьбе света и тьмы победа была за «белыми». По вине отца иллюзия разбилась вдребезги очень рано. Локи ненавидел отца с такой силой, что время от времени вызывал его призрак, заключая в бренное тело до рассвета, и мучил всеми мыслимыми способами, которые знал. Часто ветер нашёптывал магу, как жили тёмные адепты, об их ценностях и семьях. До него доносился смех детей, и в такие моменты Лафейсон завидовал им и представлял, что это его детство было таким безоблачным и чистым.
Иногда удавалось отрешиться и не думать о прошлом, но куда там, оно напоминало о себе и теребило старые раны. Даже сейчас, когда Локи был способен уничтожить разом несколько деревень, убить сотни людей, он предпочитал жить мирно и вдали от населения. Своей трагедии ему хватило, мирное сосуществование являлось той самой золотой серединой, к которой стоило стремиться. К нему нередко заглядывали охотники — воодушевлённые физическим преимуществом дуболомы с распятьями и арбалетами, и всякого Лафейсон отваживал от своего дома, в основном отпускал, правда повторные визиты для смельчаков кончались одинаково: в пасти Фенрира.
Шумный вздох охотника отвлёк мага от воспоминаний и своих дум, он глянул на гостя и решительно подошёл к постели. Тор спал, но лицо его было напряжённым, не похоже, что его жизнь была безоблачной и сытой. Лафейсон слышал о нём: охотник-одиночка, но на святой орден не работал, оттого мало кому везло уйти от него живым. Человек, убивающий за идею, — опаснейший зверь.
Локи присел с краю. Кот в ногах у гостя на его приближение не отреагировал, уютно устроился рядом с Тором и, казалось, не опасался его, даря своё тепло. Лафейсон прикрыл глаза и покачал головой. С каких пор он оставлял в живых назойливых гостей; когда такое было видано, чтобы он укладывал оных в свою постель, заботливо разжигая для нарушителей спокойствия курения? Да ведь Локи до того и не требовал вставать перед ним на колени, чтобы удовлетворить свои потребности. Странная ночь. Всё сегодня пошло не так.
Лафейсон пару минут задумчиво разглядывал волевое лицо охотника, в нерешительности поднял руку и коснулся высокого лба. Одинсон вздрогнул, напрягся, свёл брови, но не проснулся. Маг тепло улыбнулся и осторожно погладил светлую голову.
— Утро вечера мудреней, — сказал Локи вслух, словно призывал себя подождать.
Что делать с Тором, он решит утром. Только он уже знал, что отпустит его.
***
Тор просыпался медленно и неохотно. Не хотелось даже глаза открывать, уже не говоря о том, что вставать с постели. Понежиться в тепле подольше, вот было бы отлично. Одинсон так бы и сделал: весь день провёл в постели, в тепле и уюте. А какой аромат-то стоял в комнате, не иначе каша из печки томилась в ожидании, когда её отведают. Одинсон облизнулся, и вдруг ему в голову пришла странная мысль: кухарка на постоялом дворе, где Тор комнату снимал, готовила плохо, вечно у неё всё пригорало, то недосолено, то наоборот, пересолено; муж вечно ворчал на неё, когда постояльцы появлялись в надежде позавтракать. Здешний аромат свежеиспечённой каши отдавал теплом и любовью, с какой хозяйка готовила для своей семьи. Тор вспомнил смутный образ матери, которая всегда была у очага в заботах и хлопотах о муже и детях. Вот только не было у Одинсона семьи, не было ни спутницы, ни детей, только охота.
