А он просто мальчик. Сын своего отца. И очень скоро у него появится братик. Или сестричка…
Вдох, и я у пепелища – всё, что осталось от крепости. Всё, что осталось от нашего детства.
«Твоя мать умерла три месяца назад, Ана. После похорон господин Бонк ушел за пределы крепости, в лес, и не вернулся. Твоих родителей больше нет».
Утренний выпуск новостей, белая Элизабет и горькое «прощай, Алиана».
Зря я решила вспомнить. Даже демону может быть больно. Удивительно.
Я положила руку на живот и рассмеялась: под ладонью будто взорвались тысячи пузырьков. Тоска? Печаль? Глупости, право слово. Мне есть, зачем жить. Я не одна!
– Ани! – окрикнул меня Никки.
Младший брат Лиззи изо всех бежал ко мне. Он поскользнулся на скользкой после дождя земле и упал на колени, упрямо мотнув головой и пытаясь встать. От этой будто знакомой картинки у меня почему-то заныло в груди, и я рванула к нему, собираясь напротив младшего Холда из темноты.
– Ани… – он поднял на меня глаза, и я вдруг поняла, что дурацкая длинная челка больше не закрывает его лицо. И по-военному короткие волосы Николаса – ослепительно белые…
– Николас …ты подстригся, – озвучила я очевидное. – И ты – седой.
Он застыл, на скулах его выступили желваки. Я погладила его по щеке, стирая с его лица злую гримасу, но, опомнившись, забрала руку. Я не имею права до него дотрагиваться, да и прикосновений гениальный сын Холдов не любил.
– А ты стоишь босиком на холодной земле, Алиана, – сквозь зубы сказал он. – И ты беременна.
– Да, беременна, – мне почему-то стало смешно, я рассмеялась и, наблюдая за тем, как Никки пытается встать, призналась: – от твоего отца. Вот ведь ерунда, Правда?
Николас пошатнулся и снова рухнул на колени.
– Никки? – я потерла виски, собираясь с мыслями.
– Да, Алиана? – тихо ответил он, поднял руку и положил раскрытую ладонь на мой живот.
– Знаешь, Никки, это так странно – ошибаться. Больно, – я накрыла его руку своей рукой и улыбнулась, чувствуя, как радостно откликается дитя внутри меня на родную кровь.
– Да, Ани знаю, очень больно, – вздохнул Николас, а я поежилась. Северные ночи холодны даже летом.
Никки сбросил рубашку с широких плеч и завернул меня в неё. Влажная земля чавкнула под моими ногами, и я недоуменно посмотрела на испачканный кровью светлый подол моего домашнего платья.
– Мне … холодно? – удивленно спросила я и качнулась от усталости.
– Да, холодно, – Никки подхватил меня на руки.
– Ты говоришь, и я тебя понимаю! – я обхватила его шею руками.
– Говорю, – тяжело вздохнул он.
– И совсем уже вырос…
– Вырос, – он вздрогнул. – Прости меня, Ани.
– Простить? – вскинулась я и, любуясь его совершенным лицом, спросила: – За что?
– За то, что ты забыла меня.
Забыла? Нет, я помню! Помню, как мы ловили карасей в вашем пруду. Помню, как ты плакал, когда Диана привела в ваш дом клоунов, и как ты закрыл меня собою на Весеннем баллу я тоже помню.
– Поставь меня, я пойду сама, – попросила я.
Где это видано, ездить на вчерашнем ребенке?
Никки послушался, снял обувь и заставил меня надеть её. Я рассмеялась – огромный размер! Совсем взрослый…Он взял меня за руку и сплел наши пальцы, и только тогда в мою голову пришел логичный вопрос. Что младший Холд забыл у развалин Эдинбургской крепости?
Его послал отец? Забрать меня? Забрать моего ребенка?!
Страх удавкой стянул шею, я вырвала ладонь и обхватила себя руками, готовая в любой миг уйти, раствориться в алом тумане.
– Что ты делаешь здесь, Николас?
– Жду, чтобы отвести тебя домой, Ани, – улыбнулся он мне. – Не бойся, я никому вас не отдам.
– У меня нет больше дома, – горько сказала я, но позволила ему вновь положить теплую руку на мой внушительный живот.
Никки улыбнулся, наклонился и быстро поцеловал будущего братика. Распрямился и, дернув меня за выбившуюся прядь волос, заявил:
– Есть, Алиана. Твой дом – там, где я.
Я открыла глаза. У меня есть глаза – это, определенно, неплохо. Голова была тяжелой и ватной, но она была, как и руки, ноги и прочие части тела. Я села, свесив ноги с кровати, и замерла, положив ладони на живот: ребенок пошевелился.
Запах свежего хлеба дразнил обоняние, и я поняла, что проснулась от голода. Собственная память напоминала обмельчавший колодец – вода вроде бы есть, а вроде бы нет.
Я хмыкнула. Ну и сравнения.
В дверь постучали, стук становился громче, а я смотрела на неё во все глаза, абсолютно забыв, что на стук полагается отвечать.
– Ани! – ворвался в комнату Никки и застыл на пороге.
Никки. Значит, мне не приснилось, он действительно в Эдинбурге. И небольшой новый дом почти у самого леса мне не привиделся тоже. И то, как младший Холд помогает мне держать ложку супа в ослабевших руках…
– Да, Николас? – хрипло ответила я.
– Пойдем завтракать?
– Пойдем, – я кивнула и поднялась с кровати.
Никки нахмурился, и по его озабоченному лицу я поняла: что-то не так. Я опустила глаза и, мучительно краснея, вернулась на кровать. В одеяло.
Одежда, Алиана! Люди не ходят голыми! Во всяком случае, не перед чужими людьми.
