Кто же прав? Бакунин, Лавров, Плеханов?.. Или Маркс? Слово или дело? Пуля или пропаганда?.. Верно ли, правильно ли он сделал, что убил Мезенцева? Ведь на место того стал другой, не лучший... Стоило ли ради этого идти на смертельный риск?.. Может быть, действительно нужен
— Ты такой усталый, — наконец приподняла голову Фанни. — Приляг, отдохни. Что поделаешь, такова судьба.
Она снова заплакала, и Сергей подошел, обнял жену.
— Что такое судьба? Никто ведь не знает, но всякий попрекает ее. И в малом, и в большом. — Он помолчал, погладил ее волосы. — Что касается нас, нашего горя, — продолжал, — я понимаю... здесь моя вина... Нельзя обзаводиться семьей, не имея ни кола ни двора. Так ужасно все получилось. Возможно, в иных условиях ее можно было бы спасти... Но где взять эти условия? Прости меня, Фанни.
— Что ты, родной? Это наше, общее. Мы же одно...
А спустя неделю-другую, когда боль утраты немного поутихла, из Петербурга, от Благосветлова, пришло письмо. Григорий Евлампиевич извещал, что перевод «Рисовых полей» принят, роман будет напечатан в 8—9‑м номерах «Дела».
— Вот так оно и устроено в жизни, — сказал Сергей. — То нахмурится, то просветлеет. — В его словах не чувствовалось того увлеченья, с которым раньше говорил о переводе, той радости, с которой ждал согласия редактора.
И все же это была радость, было спасение, выход. Лед молчания тронулся! Перевод напечатают. Если говорить о деньгах, то по крайней мере хотя бы на какое-то время можно будет отойти от изнурительных и унизительных поисков. Молодчина, Григорий Евлампиевич. Честная душа. Надо написать ему, написать немедля, чтобы если есть возможность, выслал хотя бы немного... Проклятье! Никогда не думал, что придется так вот клянчить... Но ведь Фанни. Ей нужно как минимум хотя бы нормальное питание. Уже и к мадам Грессо неловко заходить — столько взято в долг!
Почти весь день Сергей метался по городу, а вечером, дома, его ожидала новость.
— Приехал Хотинский, — взволнованно проговорила Фанни. — Заходил, хотел с тобою повидаться. Сообщил — Осинский казнен.
— Валериан?! — Сергей остолбенел. — Где он, Хотинский?
— Обещал еще зайти.
— Как же так? — не мог прийти в себя Сергей. — Валериана нет... Такой человек! Это ужасно, их всех там переловят и казнят. И Лизогуба, и Клеменца, и Морозова... Это невозможно.
— Хотинский болен, — добавила Фанни, — у него, по-моему, туберкулез. На него страшно смотреть.
...На следующий день они встретились. То, что рассказал гость, поражало своей непоправимостью.
В «Земле и воле» произошел раскол. Организация, которую Кравчинский пестовал, у колыбели которой стоял, распадалась. Потребность уточнить позиции, взгляды, характер ее дальнейшей деятельности назревала давно, однако не думалось, что дойдет дело до размежевания.
А началось, по словам Хотинского, с редакции. После его, Сергеева, отъезда, после ареста Клеменца, в ее состав вошли — кроме Николая Морозова — Плеханов и вызванный с юга Лев Тихомиров, люди разных наклонностей, симпатий. Вопрос встал о новых формах борьбы. Методы, которыми они действовали ранее, — так по крайней мере казалось Морозову и Михайлову, — отжили, устарели, чего-либо добиться ими было уже невозможно. Проникновение в Россию капитализма, утверждал Морозов, приводит к концентрации трудящегося люда в городах, центр революционной жизни перешел, таким образом, к городскому населению. Однако оно еще малочисленно, серьезной угрозы для существующего строя не представляет. В то же время и крестьянство — в силу своей разобщенности — не может организоваться на всеобщее восстание. Поэтому, настаивал Николай, единственной революционной силой на данном этапе остается интеллигентская молодежь, а ее тактикой — террор.
Плеханов, наоборот, был за продолжение пропаганды социалистических идей путем агитации и среди крестьянства, и среди рабочих, то есть за проведение старой — ортодоксальной — линии.
Тихомиров на первых порах поддерживал оба направления.
Расхождение во взглядах дошло до своего высшего напряжения этой весной, распространилось даже на периферию.
